Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

— «Подплыли»! Плыла она, а вы — подползали! ..

— Когда мы подплыли, я понял, что наш друг Жан-Марк репетирует Лира.

— Лучше бы Лиру, — вставил Дарси впопад.

— Лир изливал на детей своих праведный гнев, дипломатично отвлекаясь лишь на переговоры с подводным царством, куда опаздывал на прием: «Проклятые прелюбодеи!.. Буль-буль… Фрук-фрук… Вам что, не терпится меня утопить?.. Ну-ка… буль-буль… дайте мне… фрук-фрук-фрук… свою руку!.. Помогите же, сукины дети!.. Умо…буль-буль… умоль… бляю… фрук-фрук… Да плывите же, черт вас дери… буль-фрук-фрук… поскорей!.. Турера, вы ведьма!.. Клюк-клюк-буль-буль-фрук… Я уж дважды выпил Вальдзее… Ай-ай… Ух ты, мать твою фак… Я тону… Ну, все! Теперь Бог вам судия!.. Буль-буль-буль-клюк-клюк-клюк…» Было вроде еще два «фрук-фрук» напоследок — но это, знаете ли, так, баловство примадонны, желающей вызвать овацию. А когда Элит поднырнула, на воде остались дышать пузырьки. Если честно, то очень хотелось всплакнуть, но я удержался. И правильно сделал, потому что Жан-Марк оказался на диво живуч. Должен отметить, однако, что общение с дном Расьоля, как трагика, преобразило: вновь явившись на сцену, на сей раз — в экзотичном обличии Нептуна (три роскошные водоросли он приляпал на шею как ожерелье, из ушей же торчали пучками травы изумрудные клипсы) — Нептуна, уточню, в состоянии легкой нетрезвости — он заладил петь оды. Особо ему полюбился припев: «Спасительница!.. Моя ты родная… Ох, Элит!.. Как я вам благодарен». Сей припев всякий раз завершался попыткой уткнуться ей носом в разрез на груди или просто в подмышку, но Элит неизменно дочерним шлепком возвращала настырный сосуд себе на предплечье. Расьоль откликался все тем же «буль-буль» и «фрук-фрук». Не забыв о пристрастии спутника к хору, я решил поддержать этот скорбно-тоскливый аккорд…

— Лицемер! Если я утопал без затей и по-свойски, то Суворов тонул, притворяясь, что он так плывет. Едва мы добрались до берега, я, как душа сердобольная, прежде еще, чем начать изливать из себя всю испитую зее, поискал его взглядом в воде. Вы когда-нибудь видели, Оскар, бульдозер в работе? Ну так этот вот дамский угодник колупал точно так же озерную гладь черпаком. Осознав, что с ним дело неладно, я, конечно, подумал сперва: поделом! Но потом гуманизм мой взял верх. Я сказал ей: «Похоже, он тонет. Давайте поможем…»

— Тонуть? — уточнил англичанин.

— Вывод делайте сами. Я, признаться, тогда не решил… Но Турера меня не пустила. И, скажу вам, напрасно: эти оба на пару напортачили с катарсисом и совсем запороли финал. Так захлебнулась Трагедия — устами вот этого комедианта, который хохочет себе и хохочет, словно он идиот… Прекратите, Суворов!

— Не могу… Я бы рад… Но как вспомню… Ха-ха… Вы знаете, Дарси, что она мне сказала? Да откуда вам знать! Она мне сказала: «Подумайте только, что будет, если мы вдруг с вами оба станем тонуть. Полагаю, Расьоль нам в ответ лишь злорадно помашет очками…» Как в воду глядела (впрочем, куда же еще там ей было глядеть?), ибо в ту же секунду Жан-Марк, как раз завершив процедуру поливки кустов, поднялся с колен, снял очки и приятельски нам помахал. Вот тогда я и начал смеяться…

— Угу, так смеялся, что царапался брюхом о дно… Ладно, хватит. Эта тема мне что-то приелась. Кстати, Дарси, внесите в протокол свидетельство очевидцев: никакой Лиры фон Реттау на дне озера Вальдзее не обнаружено. Подписи: Ж.-М. Расьоль и Г. Суворов.

— Бог с ним, с трупом. Выпьем за то, что к нему не добавилось новых.

Они чокнулись и отхлебнули. Коктейль был крепок и чуть отдавал горьковатым хинином. «Отчего мне так плохо? — думал, спрятавшись в сумраке, Суворов. — Я на пределе. У меня на мокром месте глаза. Не хватало еще и истерики…»

Наслушавшись молчания и наглядевшись на лепесток свечи, Дарси сказал:

— Извините мою назойливость, господа, но в своем отчете вы упустили подробность, которая представляется мне не менее любопытной. Если не возражаете, поставлю вопрос напрямик: куда подевалась Турера?

— З-завтра п-приедет оп-пять, — в унисон отозвались утопленники из-под своих балахонов.

— Странно, — поджал губы Дарси. — А мне говорила, что заночует на вилле.

Настала натужная тишина. Слышно было, как размышляет Расьоль и моргает ресницами Суворов.

— Значит, поменялись планы, — предположил, наконец, францисканец, француз же ехидно добавил:

— Уж не взыщите, коллега. Теперь она нам вроде бы как и сестра. Верно, Георгий? Как у вас с братским инстинктом?

Суворов сказал не таясь:

— Иногда.

…Но на следующий день Элит Турера не объявилась. Вид у писателей был не ахти. Бессонная ночь отразилась на их лицах совокупностью предательских мелочей: у Дарси дергался глаз, отчего иконоподобный лик англичанина приобрел нехарактерную для него игривость; Расьоль сменил очки на солнцезащитные, попытавшись скрыть за ними отечность век; Суворов расползался взглядом по тарелке и дважды в ходе завтрака промахивался в огурец.

Вчера ближе к полуночи он спускался на первый этаж — полистать газеты, не преминув, однако, проверить сохранность замка на входной двери. Как он и предполагал, Расьоль повторил свой трюк с узелком. Рано утром тот все еще оставался на месте.

Шедевры ценою в тридцать тысяч каждый вдруг онемели и, словно сговорившись, застыли по стойке «смирно» в несвежем исподнем страниц, позабывших одеться по форме в слова. Никому из гостей не работалось. Вдобавок ближе к полудню небо нахмурилось и разродилось жидким, противным дождем.

Что такое тоска? Ощущенье внезапной потери…

Втихомолку все трое корили себя за свою бестолковость — никто не додумался разжиться вчера у Туреры номером ее телефона. Каждый из них по нескольку раз на дню набирал цифры мадридского кода, но натыкался на автоответчик, который бесстрастным мужским голосом сообщал, что директор офиса находится в командировке. Где — гнусавый пиренеец не уточнял.

Так прошло целых пять дней. Все это время стояла жара. А жара на Вальдзее — сущая пытка. Расьоль сидел дома, перебирая рукопись, как колоду, но джокера в ней больше не находил. Дарси читал, заставляя себя понимать по-английски. Суворов бездельничал, изводя свою лень изнуряющими пробежками по парку и дежурными заплывами до буйка.

7 июля разразилась гроза, а следом — и буря. Небо пронеслось над Дафхерцингом черным коршуном и вырвало с корнем несколько сосен вблизи от причала. Суворов видел, как сбивает с галса застигнутые непогодой врасплох сиротливые яхты. Пахло громом. Мир больше не плелся за знойным летом вослед, а кромсал его на куски, от души наслаждаясь насилием. Вздыбив ветром весь прах и отжившую скуку покоя, он взорвался грозой.

Выйдя на балкон, Суворов разглядел сквозь щели в полу, как этажом ниже Дарси — сэр Оскар Дарси! — стоит нагишом под дождем и воздевает молитвенно руки. Застыдившись увиденного, соглядатай отступил, отвел взгляд в сторону и тут заметил, как на внешней стене у консоли под натиском ветра колышется громадная, словно дырявый сачок, паутина. Буря сносила верхушки буков, лип, тополей, терзала когтями крышу, хлопала крыльями, стучала ставнями и дверями, но сорвать эту мягкую сеть оказалась не в силах. Вот по ней хлестнула вода, зацепился предсмертно листок, уколола песчинка, торопливой занозой поклевала и сгинула щепка в пуху, но рыхлая нить липучих тенет не уступила ветру ни пяди. Не выдержав, Суворов смахнул ее разом рукой: сейчас ему впору не сети, а буря!..