Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

Распахнув настежь дверь на балкон и подперев ее снизу бруском, он уселся за письменный стол и принялся следить за набиравшим голос дождем.

Через час с небольшим небо очистилось. Только на горизонте все еще виднелись зловещие потеки странного цвета — влажной золы. Из-под них драгоценным браслетом поднималась навстречу закату прозрачная радуга. Предвестие или предчувствие?..

Она придет завтра, сказал пророк вслух — сам себе. Иначе и быть-то не может. Потому что иначе она не придет никогда.

Суворов был прав: Элит приехала ближе к обеду. Услыхав звук мотора, сидевшие на террасе за кофе писатели взялись внимательно оглядывать друг друга, соревнуясь в невозмутимости. Наконец Дарси сказал:

— Как будто к нам гости.

— Гостья, Оскар, — поправил Расьоль. — И вы это знаете не хуже меня… Интересно, какое предъявит она нам оправдание.

— Никакого, — Элит вошла так тихо, что они не заметили. — Наверное, я виновата. Но у меня действительно были дела.

Суворов ей не поверил. Вернее, не поверил он в то, что дела эти были: что-то неуловимым образом изменилось во внешности девушки. Несмотря на чарующую улыбку, в ее облике угадывалось тщательно скрываемое напряжение, словно за неделю отсутствия многое произошло. Что бы там ни случилось, оно еще не закончено, и она привезла его вместе с собой.

— Георгий, не поможете мне с багажом?

Элит поселилась в мансарде, в маленькой комнатке по соседству с Суворовым, которая доселе была заперта. Весь багаж составляли один саквояж и две сумки.

— Вы поменяли прическу, — сказал Расьоль, когда они воротились вниз.

— Всего только собрала волосы. Так удобней, когда за рулем, — она тут же их распустила. — Теперь лучше?

Расьоль кивнул:

— Теперь вы больше похожи на ту, что, рискуя собственной жизнью, спасла Франции ее простодушного гения.

Они поболтали — сперва о погоде, потом о машинах, потом о пробках на шоссе. Турера отделывалась нейтральными фразами, по которым вычислить проделанный ею маршрут было невозможно.

Внезапно посреди беседы Дарси поднялся и, сославшись на ждущую рукопись, покинул их общество.

— Не обращайте внимания, — сказал Расьоль. — От него тут без вас удрала муза. Пошел проверить, в самом ли деле она вернулась или ему это лишь померещилось. Кстати, Георгий, у вас тоже наверняка скопились завалы бумаг на столе. Так вы не стесняйтесь…

— Вы к нам надолго? — спросил Суворов Элит, не удостоив француза ответом.

— Дня на три, — ответила та и чуть покраснела. — От силы — на пять. Смотря как получится.

— Получится что?

— Продлить командировку. Мне, право, совестно: уж слишком она походит на отпуск…

— Это легко уладить: идите ко мне в секретари. Оплата — треть гонорара за оставшиеся до сентября недели. Ну как?

— Спасибо, Жан-Марк, я подумаю. Предложение ваше заманчиво. А мне будет позволено работать не более трех часов в день?

— Это чтобы двое других добавили еще по трети? Ни за что! Когда скупердяи вас обморочат, я себе не прощу. Идите ко мне целиком, вся как есть. Я готов повысить вам жалованье.

— Вы так уверены, что наше общество выплатит вам гонорар? Не забыли про оговоренное в контракте условие?

— Вы о новелле? Моя почти готова! Это у Суворова с Дарси буксует перо: поставили не на тех рысаков. У нас же с Фабьеном все продвигается весьма, доложу вам, успешно. Хотите, устроим в честь вас показательные бега? Организуем авторскую читку, скажем, по часу на брата?

— А Оскар и Георгий согласны?

— Разумеется, нет, — сказал Суворов. — Публичная шлепка Расьоля в мои планы не входит. Обычно я делаю это с глазу на глаз.

— Они просто боятся, Элит. Видите: у него задрожало адамово яблоко — верный симптом подступающей эпилепсии. Характерный для русских писателей профессиональный недуг…

— Если они не желают, вы, Жан-Марк, можете сделать почин в одиночку.

— Почему бы и нет? Давайте только забудем пригласить их на нашу премьеру. Не люблю отвлекаться на завистливые выкрики с галерки в разгар исполняемой арии.

— Возражаю, господин судья! Напоминаю вам, что во Франции принят закон, запрещающий оставлять без присмотра наедине с гражданином Расьолем женщин моложе ста шестнадцати лет, а также трансвеститов с трудно определяемыми на глаз половыми признаками. Исключение сделано лишь для тех удачливых дам, у кого с детства растет борода или размер бюста превышает рост самого маньяка вдвое.

— Могли бы причислить сюда же ампутантов с гангреной и нимфоманок-рецидивисток с хроническим пародонтозом, мой отзывчивый друг, — процедил сквозь зубы Расьоль.

— Простите мою невнимательность. Если Расьоль готов читать свой опус вслух — пусть читает для всех. Включая Гертруду.

— Итак, Жан-Марк? Слово за вами, — Элит ободряюще на него поглядела. Расьоль покрылся пятнами и состроил такое лицо, будто он победил в лотерее, но при этом ему затянуло ступню в лототрон.

— Согласен. Только ради вас.

Он снова припал к ее кисти губами, а тем временем Суворов неотрывно смотрел ей в глаза. Они были серьезнее, чем хотели казаться. Перед ним вновь была незнакомка, хотя взгляд сей, напротив, он помнил давно.

…Произошло это лет пять назад. Суворов тогда только-только издал свой третий роман и подрабатывал лекциями по технике перевода, откровенно делясь со студентами сомнениями в том, что это возможно — обучить переложению художественного текста так, чтобы не исказить дух оригинала. Научиться — да, некий шанс еще есть. Но научить — это вряд ли: если слух и зрение даются нам от рождения, то способность слышать и видеть синхронно сердцем, разумом и душой, да еще на чужом языке — удел избранных, из которых лишь малая часть в состоянии донести свои ощущения ритмикой собственного наречия. Здесь нужен особый дар, редко встречающийся даже у ярких поэтов, чья чувствительность к слову особенно высока. Себя самого как переводчика Суворов оценивал на «три с плюсом», успев к тому моменту опубликовать на русском пару рассказов из Стейнбека (разминка), несколько песен Уитмена (пот в три ручья), две повести Дарси (предел собственных сил) и десяток романов авторов средней руки (пропитание). Перешагнув возрастной рубеж распятого Христа, Суворов был в который уж раз романтически холост: за плечами — очередной кровавый разъезд со сварливой женой, удачная полуженитьба на верной Веснушке и три легких влюбленности, так что в аудитории — преимущественно женской, как всегда у филологов — он ощущал себя златоустом-ловцом, припрятавшим под кафедрой лук с колчаном наточенных стрел.

Однажды после занятий он нашел у себя в портфеле переплетенную в тетрадку рукопись неподписанного рассказа, который по прочтении его удивил: талант (хотя и робкий, осторожный, близорукий деталями) был налицо. Впрочем, назвать его чем-то из ряда вон выходящим у Суворова не повернулся бы язык: примерно раз в год ему доводилось обнаруживать у подопечных аналогичные способности. Озадачивало другое: повествование велось от первого лица и заставляло верить в то, что описанные на тридцати страницах машинописи события были не случайным плодом воображения начинающего автора, а имели истоком испытания, пережитые наяву. Тут-то и крылась загвоздка, ибо речь в рассказе шла о женщине пятидесяти лет…