Алан Черчесов - Вилла Бель-Летра

— Да его никак не изжить! Его можно лишь выжить . Спросите у Оскара…

Поразмыслив, Суворов сказал:

— Как-то вы говорили, что человек не меняется, а меняется лишь человечество.

— Говорил, — согласился француз. — Подтвержу еще раз под присягой. Используя вашу стилистику, это как капля и море: неизменность одной не мешает второму сочинять какие угодно пейзажи. Поглядите на то же Вальдзее.

Поглядели. Суворов прицелился глазом в просторную даль — то ли в синие катыши волн, то ли в какое-то воспоминание.

— Но есть и различие, о котором Жан-Марк умолчал: море питается как конечностью капли, так и бескрайностью вечности…

— Прошу вас, Георгий, не начинайте, а то у меня завянет в тарелке салат, — взмолился Расьоль и плюхнул в горшочек с почти истребленными овощами отслуживший пакетик с подливкой.

Суворов как будто продолжать и не собирался. Млея на солнце, блаженно молчал.

Дарси внимательно на него посмотрел. По лицу англичанина пробежала быстрая тень. Подергав за шейный платок, он внезапно сказал:

— Разве не вечность легче всего становилась разменной монетой новейшего времени? — Никто не ответил. Тогда Дарси добавил: — Разве не этой монетой, поднаторев за сто лет на продаже антиквариата, расплачивалось человечество за свои шалости и грехи? Выходит, валюта ваша не так и тверда.

Георгий потянулся в шезлонге и, подавляя зевок, лениво пробормотал:

— Может, вопрос в том, кто на эту валюту торгует?

— Браво, Суворов. А теперь припечатайте Дарси, обвинив его в преждевременных сплетнях о кончине старушки-истории. А вы, Дарси, дайте ему по мозгам, втолковав, что настоящее — это тупик, за которым нас ждет тавтология архетипической повседневности. Я же, с вашего позволения, поднажму на десерт.

— Поднажмите, Жан-Марк, — Суворов подвинул французу вазу с пирожными. — Только совет: не вспоминайте, пока будете заправляться, что мгновение, перестав «питаться» от вечности, целиком ее поглотило. А значит, вполне вероятно, в ваш желудок сейчас попадает минута, в которой застряла, истаяв белком, вся история мира.

— Гертруда, литавры! Сейчас будет гимн.

— Все гимны вы только что слопали…

— Ай да я! Вот это пищеварение… Теперь понимаю, что значит антропоцентризм.

— А как вам тогда «энтропия»?

— Угроза расстройства желудка? Суворов, вы живодер. Хорошо, энтропия, что дальше? Предлагаете мне подавиться?

— Бог с вами, Расьоль. Продолжайте жевать. День нынче вкусный, не хочется портить. К тому же я гуманист.

Дарси поднял кверху глаза и сказал:

— Хотя легкость небес, на ваш взгляд, все же невыносима?

Суворов пожал плечами и неохотно ответил:

— Иногда. Как и для всякого, кому достался мир, размытый по краям и ненадежный в сердцевине.

— Попробую угадать. — Расьоль ткнул ложечкой в мусс: — «Размыт по краям» — это значит над прошлым и будущим властвует аморфное настоящее. А сердцевина — мгновение, которое мимолетно.

— Мимолетнее, чем когда-либо, — тут Георгию вроде бы даже взгрустнулось. Он взглянул с упреком на Дарси. Тот отвернулся и чуть покраснел. Суворов нахмурился и медленно проговорил: — Не случайно давно уже в нашем сознании вызрел синдром катастрофы. Катастрофы мгновенной .

— Еще как давно, — ввернул француз, добивая свой крем и не замечая, что между коллегами только что цыркнул искрой электрически острый разряд. — Так давно, что еще до всякого вашего гуманизма человечка понос пробирал от грозы… Кстати, о гуманизме: не вы ли обвиняли меня в том, что, подобно Атланту, я подставил миру плечо? Но моя ль в том вина, что в ответ, вместо жирного груза вселенских пространств, я ощутил пустоту? Таков итог всех этих громких веков гуманизма, дружище… — Он хлебнул чаю и замер, борясь с подступившей отрыжкой. Поборов процентов на сорок, признал: — Мы всего лишь мутанты. Я гуманист-гуманоид. Дарси, а вы?

— Хуже: я децентрат.

— Георгий, как насчет вас?

— Посередке.

— «Децентраноид» вам подойдет?

— Лучше «гуманоцентрат».

— Очень рад: теперь вы лишились тайны происхождения. Концентрат из гуманов — вот вы кто.

— Довольно, антропоцентрат.

— Сейчас оба возьмутся лягать постмодерн, — сказал Дарси и упрятал в шейный платок подбородок.

— А как вы хотели? Во всем виноват гробовщик. — Расьоль похлопал себя по брюшку и зевнул. — Вы, сэр Оскар, годами стирали резинкой линейность у времени, а затем пускали его, как по рельсам, по параллельным прямым, окосевшим от геометрии Лобачевского. Да еще опорочили гнусной иронией его, времени, противную ипостась — святую дотоле цикличность. Так что вам Суворов задаст… Задавайте же, Суворов!

Суворов подумал и произнес:

— Я тут подумал…

— Ну! — Расьоль подстрекал.

— За сто лет в пейзаже, нас окружающем, мало что изменилось. Не считая подросших деревьев и… самолета. Видите самолет?

— Видим. Причем не впервые. Не тяните резину! Чем виноват самолет?

— Оказался сильнее пейзажа. Каких-нибудь сто лет назад здесь сидели те трое и рассуждали, как мы. Но не о цели, а о предназначении… В этом вся разница. Нас победила идея стремительного движения. Скорость взамен утомительной и, в общем, затратной для сердца неспешности. Вместо истории — курс на мгновение.

— История нынче — это почти что искусство, — согласился Расьоль. — А искусство — почти что история.

— Вот-вот, — сказал Георгий и повторил: — Вот-вот-вот.

— Красноречиво, — заметил француз. — И что же стоит за вашим «вот-вот»?

Суворов сделал рукой отгребающий в сторону жест:

— Искусство теперь отдается на откуп тому же мгновению. Пробежали глазами — забыли. Инсталляция мод и течений. Результат — удар по сюжету.

— Это еще почему? — спросил изумленно Жан-Марк.

— А вы вдумайтесь: что такое сюжет, как не укорененность истории во времени ? Что такое герой, как не символ этой укорененности? Отсюда — удар по герою… — Говоря, Суворов следил исподлобья за Дарси.

Тот старательно этого не замечал. Расьоль щупал обоих своим озадаченным взглядом. Наконец англичанин сказал:

— Но этой вашей укорененности теперь как будто бы нет. Значит, постмодерн прав, смешав карты истории?

— Попрошу-ка Гертруду принести мою тогу! — изрек, округливши глаза за очками, Расьоль. — Неловко в фуфайке внимать древнеримским ораторам… Господа, будьте проще. Откушайте сладкого, иначе набьете оскомину. Хватит вам ковыряться в кислятине. Суворов, сдайтесь: постмодернизм одолел все и вся. В том числе и себя. На дворе у нас нынче пост-пост-фиговина. Даже Дарси уже почти что музей.

Оскар тихо вздохнул:

— Причем не из лучших. Скорее дешевая выставка из не очень-то нужных вещей.

— Потому что с вашей подачи культура утратила иерархичность, — сказал Суворов и пристально на него посмотрел. — Диффузия верха и низа. Болото из звезд и дерьма.