Брет Эллис - Правила секса

— Ты только проснулся? — спрашивает она.

— Что происходит? — спрашиваю я и присаживаюсь — так устойчивей.

— Пьем, — говорит она, держа бокал с… что же это такое, черт возьми? Портвейн?! — Хочешь?

По тому, как напряженно она выпрямилась на диване, пытаясь сохранить оставшееся самообладание, мне ясно, что она пьяна. Она развязно прикуривает, а Витторио наливает себе из бутылки остатки красного. Сколько они так просидели на диване? Я гляжу на часы.

— Нет, — говорю я. Трясущимися руками наливаю себе в стакан тоника и отхлебываю. — Как я оказался в комнате Витторио?

— Ты был очень пьян, — говорит она, — чувствуешь себя получше?

— Нет. Не лучше. — Тру лоб. — Я сильно набухался?

— Да. Мы решили дать тебе отдохнуть какое-то время перед уходом.

Мы? Что значит «мы»? Кто это «мы? Я оглядываю комнату, затем снова смотрю на нее и замечаю, что она без туфель.

— Почему ты без туфель?

— Что? — спрашивает она. Кто, я? Юная мисс Невинность.

— Твои туфли. Почему ты не в них? — спрашиваю я, выделяя каждое слово.

— Я танцевала, — говорит она.

— Превосходно.

Я представляю ее в медленном танце с Витторио, его пухлые пальцы ласкают ее спину, задницу, Лорен вздыхает: «Ну пожалуйста, — так мягко, как Лорен умеет вздыхать, — ну пожалуйста, Витторио».

Все это прокручивается в голове, и боль становится еще сильней. Я смотрю на нее. Я ее не знаю. Она ничто.

— У тебя… у тебя прекрасные… прекрасные ножки, — пьяно бормочет Витторио, склоняясь над ней.

— Витторио, — говорит она строго.

— Нет… нет, позволь же мне взглянуть. — Он приподнимает ее ногу.

— Витторио, — произносит она, и мне слышится отголосок робости.

Витторио наклоняется и целует ее ногу.

— О’кей, — поднимаюсь я. — Мы уходим.

— Ты хочешь уйти?

Она поднимает глаза, тем временем Витторио начинает ласкать ее лодыжку, его рука движется к ее чертову колену.

— Да. Сейчас, — требую я.

— Витторио, мы должны идти, — говорит она, пытаясь подняться.

— О нет, нет, нет… нет, нет, нет… не надо, не уходи, — встревожился Витторио.

— Нам пора, Витторио, — говорит она, допивая бокал.

— Нет! Нет! — выкрикивает Витгорио, пытаясь дотянуться до ее руки.

— Господи Исусе, Лорен, пошли давай! — говорю я ей.

— Да иду я, иду, — говорит она, беспомощно отталкиваясь от дивана.

Она подходит к креслу, в котором я сидел, и принимается надевать туфли.

— Я не хочу, чтобы ты… ты уходила, — взывает Витторио с дивана, закрыв глаза.

— Витторио, нам пора. Уже поздно, — говорит она успокаивающим тоном.

— Надень их на улице, — говорю я ей, — пошли.

— Шон, — произносит она, — заткнись.

— Где Мари? — спрашиваю я. — И чтобы я этого больше не слышал — «заткнись».

— Повезла домой Мону и Трэва. — Она тянется за сумочкой на столе.

Витторио начинает подниматься с дивана, но не может удержать равновесие и, задев стол, валится на пол и принимается стонать.

— Боже мой, — говорит Лорен, спеша к нему.

— Я не хочу в Италию! — вопит он.

Она становится на колени позади него и пытается поднять его и опереть о диван.

— Не хочу уезжать, — повторяет он.

— Лорен, сваливаем отсюда, черт подери! — ору я.

— У тебя что, совсем нет сострадания? — вопит она в ответ.

— Лорен, чувак — алкаш! — кричу я. — Валим отсюда.

— Не уходи, Лорен… не уходи, — хрипит Витторио с закрытыми глазами.

— Я здесь, Витторио, здесь, — произносит она. — Шон, найди полотенце.

— Ни в коем случае! — ору я на нее.

— Лорен, — повторяет Витторио, все так же со стоном, свернувшись калачиком, словно маленький ребенок. — Где Лорен? Лорен?

— Лорен, — говорю я, стоя над ними; это зрелище для меня оскорбительно.

— Я здесь, — говорит она. — Я здесь, Витторио. Не волнуйся. — Она проводит рукой по его лбу, затем смотрит на меня. — Если ты не принесешь полотенце и не поможешь, то иди прямо сейчас и подожди на улице, если хочешь. Я остаюсь.

Это конец. Я говорю ей, что ухожу, но ей все равно. Иду к входной двери и жду, придет ли она. Стою там минуты три и слышу только шепот из гостиной. Затем выхожу на улицу, на тропинку и дальше, за ворота. Уже похолодало, и я опять надеваю куртку, которую снял. Сижу на поребрике через дорогу от дома. В комнате Витторио загорается свет, затем через минуту гаснет. Я сижу на поребрике и жду, уставившись на дом, не понимая, что делать, довольно долго.

Я возвращаюсь в кампус, нахожу в «Пабе» Джуди, и мы курим траву, потом идем в мою комнату, где на двери висит угрожающая записка от Руперта («ГОНИ БАБКИ»). Я комкаю ее и протягиваю Джуди. Джуди спрашивает, от кого это. Я говорю ей — от Фрэнка. Ей становится грустно, она принимается рыдать и говорит мне, что с Франклином покончено, что он ей никогда не нравился и что им никогда не следовало встречаться. Потом, когда она чувствует себя получше, она начинает ко мне подкатывать.

— Что я Лорен скажу? — спрашиваю я, глядя, как она раздевается после любовной прелюдии.

— Не знаю, — говорит она.

— Что я тебя трахнул? — предлагаю я.

— Нет. Нет, — говорит она, хотя, готов поклясться, ей нравится эта идея.

Лежу в постели голая. Поздно. Полпервого. В соседней комнате кто-то слушает новую пластинку Talking Heads. Докуриваю сигарету и закуриваю другую. Гляжу на Шона. Он виновато отводит взгляд. Облокачивается головой о стену. Кот Сары, Сеймур, подходит к кровати и запрыгивает мне на колени, мяукая от голода. Тереблю кошачью голову и перевожу взгляд на Шона. Он снова смотрит на меня, затем опять в ту же точку на стене, в которую таращился прежде. Он знает: я хочу, чтобы он ушел. У него на лице полное понимание; одевайся, иди же, думаю я. Зеваю. В соседней комнате заедает пластинку, начинается снова. Мне не хочется, чтобы он видел меня голой, так что я натягиваю простыню до подбородка.

— Скажи что-нибудь, — говорю я, поглаживая кота.

— Типа чего?

Кот смотрит на него и мяукает.

— Типа почему мы всегда в моей комнате? — спрашиваю я.

— Потому что у меня ужасный сосед-француз, вот почему, — отвечает он.

— Он ужасный, потому что француз?

— Да, — кивает он.

— Господи. — Гляжу на сигарету, которую держу; на моем запястье покачивается золотой браслет.

Он смотрит на меня. Он знает, что я курю, только чтобы его позлить, выдувая дым в его сторону.

— Знаешь, что он сделал? — спрашивает он. Принюхиваюсь к своему запястью, затем к пальцам.

— Что?

— Завтра ведь Хеллоуин, так он купил в городе тыкву, понадрезал, напялил на нее французскую шапку — эдакое шапо, знаешь, эдакий беретик, — надел, значит, его на гребаную тыкву, а позади написал: «Париж — это навсегда».

Это самое продолжительное, что я от него когда-нибудь слышала; я под впечатлением, но помалкиваю. Почему это Виктор встречается с Джейме? Мне он нравится больше, чем ей. Сумасшествие. Я концентрируюсь на Сеймуре, который довольно мяукает.