Брет Эллис - Правила секса

— Что может быть хуже соседа-парижанина? — спрашивает он.

— Что? — выказываю я минимум интереса.

— Сосед-парижанин с личным телефоном.

— Это надо будет обмозговать.

— Что может быть хуже соседа-парижанина с личным телефоном?

— Что? — раздраженно спрашиваю я. — Шон?

— Сосед-парижанин, у которого личный телефон и шарф вместо галстука, — говорит он.

В соседней комнате кто-то заново ставит первую сторону. Я вылезаю из постели.

— Если услышу эту песню еще раз — заору. Надеваю халат, сажусь в кресло у окна, мне хочется, чтобы он ушел.

— Поехали в «Прайс-чоппер», — предлагаю я.

Теперь он усаживается. Он определенно знает: мне хочется, чтобы он ушел. Он знает, что мне ужасно этого хочется, как можно скорее.

— Зачем? — спрашивает он, глядя, как Сеймур забирается к нему на колени и мяукает.

— Потому что мне нужны тампоны, — привираю я. — И зубная паста, кошачья еда, сигареты, вода «Эвиан», арахисовая пастила в шоколаде… — Я дотягиваюсь до сумочки и, черт подери… — Но, кажется, у меня нет денег.

— Купи в кредит, — говорит он.

— Господи, — шепчу я, — ненавижу, когда ты язвишь.

Он спихивает кота с кровати и начинает одеваться. Тянется за трусами, запутавшимися в простыне, надевает их, а я его спрашиваю:

— А кота почему ты спихнул с кровати?

— Потому что мне так хотелось? — отвечает он вопросом на вопрос.

— Иди сюда, кисонька, иди сюда, Сеймурчик, — зову я.

Мне тоже опротивел кот, но я притворяюсь заботливой только для того, чтобы позлить Шона. Кот снова мяукает и прыгает мне на колени. Глажу его. Смотрю, как Шон одевается. Напряженная тишина. Он натягивает джинсы. Затем снова усаживается на краю кровати в стороне от меня, по пояс голый. Он выглядит так, будто у него ужасное предчувствие, что мне что-то известно и меня это злит. Бедняжка. Закрывает голову руками, трет лицо. И вот я его спрашиваю:

— А что это у тебя на шее?

Он очень заметно напрягается, и я едва сдерживаюсь, чтобы не рассмеяться.

— А что на шее?

— Похоже на засос, — говорю я как ни в чем не бывало.

Он подходит к зеркалу, принимается вовсю разглядывать свою шею, изучая отметину. У него слегка подергивается челюсть. Смотрю, как он пялится в зеркало на свою увядшую красоту.

— Это родимое пятно, — говорит он. То-то, дебил.

— Как же мы себя любим.

— Почему ты сегодня такая стерва? — спрашивает он, повернувшись ко мне спиной, натягивая футболку.

Поглаживаю Сеймура по голове.

— Вовсе я не стерва.

Он идет обратно к зеркалу и смотрит на небольшой багрово-желтый синячок. Я бы вообще его не заметила, если бы не слышала новости. И тут он произносит:

— Не знаю, о чем ты говоришь. Это не засос. Это родимое пятно.

И теперь вступаю я и, не получая и толики ожидаемого удовольствия, произношу:

— Ты трахнул Джуди. Вот и все.

Я говорю это быстро, очень быстро, рублю с плеча, и это выводит его из равновесия. Он усиленно пытается не показать виду, не посмотреть на меня еще раз пристально.

Он отворачивается от зеркала:

— Что?

— Ты слышал, Шон.

Я сжимаю Сеймура слишком крепко. Он больше не урчит.

— Ты больна, — говорит он.

— Ох, да неужто? — спрашиваю я. — Слышала, ты искусал ей все ляжки, изнутри.

Кот взвизгивает и спрыгивает с колен, крадется по полу к двери.

Шон смеется. Пытается не обращать на меня внимания. Присаживается на кровать, завязывая шнурки. Он не перестает смеяться, тряся головой.

— Ну, бог ты мой. А это-то кто тебе рассказал? Сьюзен? Роксанн? Скажи же, кто? — спрашивает он с невинной улыбочкой.

Театральная пауза. С таким же невинным видом гляжу на Сеймура, который сидит у двери, облизывая лапы. Он тоже смотрит на меня, ожидая моего ответа.

— Джуди, — говорю я.

Теперь Шон перестает смеяться. Перестает трясти головой. У него вытягивается физиономия. Он надевает другой ботинок.

— Ничьи ляжки я не кусал. Твои же не кусал, верно? — бормочет он.

— Что ты хочешь, чтобы я сделала? — озадаченно спрашиваю я. — Сказать, чтобы она раздвинула ноги и дала мне посмотреть?

О чем мы вообще говорим? Меня это вообще не слишком-то и волнует. Это такая мелочь, что я не понимаю, зачем я так его подначиваю. Может, потому что мне хочется все это закончить и Джуди — подходящий предлог.

— Ох, господи, — произносит он с разочарованным видом, — поверить не могу. Ты серьезно или у тебя месячные, типа?

— Ты прав, — говорю я, — у меня месячные. Ничего не было.

Этому кретину как будто бы полегчало:

— Так я и думал.

Стараясь выглядеть подавленной, как будто сердце мое разбито, я говорю:

— Зачем же ты это сделал, Шон?

— Я ухожу, — говорит он, отпирая дверь.

Выходит в коридор. В ванной шумно — там кто-то кого-то стрижет. Он выглядит обескураженным. Я прикуриваю.

— Ты правда серьезно? — спрашивает он из коридора. — Ты действительно ей веришь?

Я начинаю смеяться.

— Что такого смешного? — спрашивает он.

Я смотрю на него, задумавшись, и перестаю смеяться.

— Ничего.

Он закрывает дверь, не переставая трясти головой и по-прежнему бормоча:

— Поверить не могу.

Я отодвигаю кресло, тушу сигарету и ложусь на кровать. В соседней комнате кто-то снимает иглу с пластинки и снова ставит первую сторону. В коридоре в морозилке мороженое «Бен-энд-Джерри», которое я собираюсь украсть и съесть, но я слышу, что он стоит за дверью и прислушивается, так что сижу неподвижно, едва дышу. Кот мяукает. Пластинку заедает. Его шаги раздаются в коридоре, шлепают по лестнице; внизу хлопает дверь. Я подхожу к окну и смотрю, как он направляется к своей общаге. На полпути к общему корпусу он меняет курс и направляется к Вули, где живет Джуди.

Как-то в начале ноября я был в городе и проходил мимо пиццерии на Мейн-стрит, и через снегопад, толстое стекло и красную неоновую вывеску пиццы увидел Митчелла, сидящего в одиночестве, — перед ним на столе наполовину съеденная пицца (только с сыром, как Митчелл всегда заказывал, пустая). Я зашел. Он разрывал пакетики «Свит-н-лоу», высыпая содержимое и разделяя порошок на тонкие длинные дорожки, напоминавшие кокаин. Я решил, что он один.

— Заблудился, что ли? — спросил он и закурил.

— Угостишь? — спросил я.

Он дал мне сигарету, но не прикурил.

— Как прошла вчерашняя вечеринка? — спросил он.

Я стоял. Как прошла вечеринка? Дом, набитый пьяными, потными, похотливыми телами, которые танцуют под старые хиты, бесцельно слоняются и вслепую трахают друг друга? Кому какое дело? Ханна поручила мне присмотреть за ее семнадцатилетним братом, который приехал навестить ее из Бенсонхерста и подумать, хочет ли он поступать в Кэмден. Мне нравился этот паренек, но он был настолько нормален (его интересовали одни уродины, и я сказал ему, что у них у всех герпес), что какие бы там ни были у меня грязные мыслишки в башке — повытряхивал их все оттуда. Он говорил про свою баскетбольную команду, жевал табак и понятия не имел, что его сестра — Королева Лесбиянок Маккаллоу. Мы вернулись ко мне в комнату на заключительное пиво. Я отправился в туалет вымыть лицо, а когда вернулся, он уже снял футболку, вылил остатки «Абсолюта», бутылку использовал под плевательницу и спросил, нет ли у меня пластинок Twisted Sister. Стоит ли говорить, что у него было роскошное тело, и по пьяни он спровоцировал довольно сумасшедшую еблю. Промеж стонов: «Выеби меня, выеби меня» — он нашептывал: «Сестре не говори, сестре не говори». Я обязался по обоим пунктам. Как прошла вечеринка? О’кей.