Джонатан Троппер - Книга Джо

И тут я неожиданно выдыхаюсь. Я отворачиваюсь от Карли и сажусь на ступеньки. Я слышу, как она стоит у меня за спиной в нерешительности, а потом выходит из дома и стеклянная дверь со свистом захлопывается за ней. Один — ноль в нашу пользу. Сейчас возможно все. Она опускается рядом со мной и подтягивает колени к подбородку.

— Джо, чего тебе надо? — мягко говорит она.

— Я… ну, я не знаю. Хочу наладить отношения с тобой.

— И ты подумал, что если явишься сюда посреди ночи, то все и получится?

— В тот момент казалось, что так и надо.

Я замечаю, какие восхитительные у нее пальцы на ногах — короткие и тонкие, закругляющиеся на концах, как луковки или виноградинки, а ногти покрыты блестящим малиновым лаком.

— У тебя красивые пальцы ног.

— Ты пьян?

— Нет, — отвечаю, — разве что слегка под кайфом.

Карли кивает:

— Чудесно.

Над нами вздувшимся волдырем на пятке неба висит луна, готовая вот-вот разлиться густым белым гноем. Я смотрю на Карли и чувствую, что сейчас расплачусь.

— Ну почему я не могу все это преодолеть и просто поговорить с тобой? — говорю я. — Ты — единственный человек на всем белом свете, с которым мне хочется говорить, но у меня никак не выходит.

Она снова кивает и нагибается вперед, и на какой-то волшебный миг мне начинает казаться, что вот сейчас она меня обнимет, но нет, она просто наклоняется, чтобы лучше разглядеть мою ногу, и спрашивает:

— Что это у тебя — кровь?

Гостевая ванная у Карли окрашена в пастельные тона, розово-голубая, на обоях импрессионистские акварели с орхидеями. Над раковиной матовая пластиковая полочка с ароматными кусками мыла в форме ракушек и морских звезд. Я тут же понимаю, что не Карли украшала эту ванную, что в таком виде она была при покупке. Это помещение — слишком рафинированное и утонченное для тех естественных надобностей, для которых оно предназначено, тут по-большому сходить — все равно что выругаться в храме. Я сижу на мраморной персиковой раковине, а Карли — на махровой покрышке унитаза, моя раненая нога лежит между ее гладкими бедрами, и она осторожно протирает ее спиртом. Вот зачем я ее разбудил: я попросту не мог вообразить, как буду сам залечивать свои раны вторую ночь подряд.

— Глубоко, — ворчит Карли, обрабатывая края пореза. — Как это получилось?

— Лез через забор.

— А в чем это ты весь?

— В краске.

Она вопросительно смотрит на меня.

— Я играл в пейнтбол, — объясняю я.

— Угу. — В рассеивающейся наркотической дымке лицо ее как будто подсвечено золотистым светом. — Ты хочешь сказать, что сегодня вечером ты играл в пейнтбол, курил траву и поранился, перелезая через забор.

— В твоем изложении звучит по-идиотски, — говорю я, — потому что вне контекста.

— Может, расскажешь контекст?

Я некоторое время раздумываю, а потом пожимаю плечами:

— Что-то сейчас не припомню. Наверное, хотел воскресить юность.

— А в юности, конечно, ты всегда ходил обкуренный.

— Может, зря не ходил.

Этого, конечно, как раз и не следовало говорить, после таких слов я выгляжу полным козлом. Правильно было бы сказать что-то типа «тогда мне не нужна была травка, потому что у меня была ты». Прозвучало бы банально, явно как заигрывание, я бы заработал в лучшем случае саркастическую ухмылку, но в глубине души она, может быть, вспомнила бы, что когда-то меня любила.

Карли распечатывает зубами новый спиртовой тампон и снова принимается протирать мою лодыжку.

— Можно я скажу правду?

— Если только это что-то приятное.

— С тех пор, как ты приехал в Буш, ты, похоже, всерьез решил заработать репутацию полного кретина и получить как можно больше телесных повреждений.

— Разве это было приятное?

— Кому-то может показаться, — продолжила она, не обращая внимания на мои слова, — что ты нарочно это делаешь.

— А зачем бы мне это делать?

— Я не знаю, — говорит она, возвращаясь к моему порезу. Она вытаскивает из ящика подо мной кусок марли и пластырь и начинает аккуратно забинтовывать рану. — Может, какая-то странная форма покаяния.

— Прекрасная теория, — говорю. — Только в чем мои грехи?

— Ну, грехи у всех есть.

— А у тебя какие?

Она обдумывает мой вопрос.

— Не знаю точно, — признается она, задумчиво кусая губу. — Но я уверена, что искупила их уже сполна.

— Я слышал про это… я имею в виду, про твой брак. Мне очень жаль. Не знаю даже, что сказать.

— Вот и отлично, — говорит Карли, резко поднимаясь и опуская мою забинтованную ногу, — потому что эту тему мы не обсуждаем.

— Мне жаль, — повторяю я.

— Не нужно меня жалеть.

— А что же мне нужно делать?

Карли пронзает меня взглядом, в котором неловко сталкиваются горечь и скрытая теплота, как гости, слишком рано пришедшие на вечерний коктейль.

— Домой идти тебе нужно.

Всю недолгую дорогу домой мы с Джаредом сидим в давящей тишине, и остатки дурмана выходят из нашей крови, как пузырьки из постоявшей бутылки шампанского. Я проигрываю в голове наш разговор с Карли, пытаясь точно воссоздать тональность, но воспоминание о нем уже очень нечеткое, за гранью реальности. Я по-прежнему понятия не имею, как она ко мне относится, но начинаю сильно подозревать, что повода для безудержного оптимизма в ее двойственном поведении искать не следует. Мы подъезжаем к дому, Джаред выключает двигатель, откидывается назад и протягивает мне ключи.

— Ну, как там все прошло?

— Нормально, — отвечаю я. — Не то чтобы супер. Не знаю. Паршиво.

— Ну, самое главное — ты точно знаешь, как именно.

— А насчет той девчонки в окне?

— Кейт.

— Кейт. Ты вообще собираешься с ней поговорить?

— Не знаю, — говорит Джаред. — Хотя это все дико мучительно, но есть в этой стадии что-то приятное.

— Она не знает о твоем существовании. Разве это вообще можно назвать стадией!

— Это правда. Но зато я еще не успел ничего запороть.

— Тоже верно.

Мы выходим из машины и устало бредем по лужайке к переднему крыльцу, как навоевавшиеся солдаты только что из окопа, и тут Джаред весь напрягается. «Все пропало», — шепчет он мне еле слышно. Подняв глаза, я прослеживаю его взгляд и обнаруживаю на крыльце Синди — выглядит она уставшей и злой как черт. Она свирепо оглядывает нас, ободранных, хромающих, перепачканных в краске, а когда ее осуждающий взгляд останавливается на мне, то в нем вспыхивает неприкрытая враждебность. Она быстро принюхивается, лицо ее на мгновение морщится, и у меня нет никаких сомнений: она учуяла запах травы. Я готовлюсь к страшной головомойке, но эта ночь приберегла для меня еще один сюрприз. Синди спускается со ступенек и медленно кивает, как будто я только и сделал, что оправдал ее самые худшие ожидания.

— Привет, Синди, — говорю я, чтобы прервать молчание. — Что случилось?