Дуровъ - Все схвачено

И все-таки Легат встрял. Сумел.

– Простите, господин генерал, но я не понимаю, о каком деле речь? О том, что мы сходили под землю и оказались в Столице семидесятого? Вы открыли дело на нас?

– Что вы несете, Легат?

– Грубо, Генерал. Несет курица. А я всего лишь удивляюсь методам работы Конторы. Они, что, не изменились со времен Очкарика? Или, наоборот, изменились? Скорее второе. Очкарик показался мне весьма интеллигентным и, главное, хорошо воспитанным человеком. Он меня никуда не торопил, он умеет… точнее, умел, конечно!.. задавать точные и корректные вопросы. И главное, Генерал, главное! Он не давил на меня ни авторитетом Конторы, ни собственным. Он всего лишь просил помочь. Замечу, не только ему, но и вам, о котором он догадывается, но лично, как вы понимаете… – Развел руки. – Что вы хотите, Генерал? Информации о нашем визите в прошлое? Она крайне скупа, мы там были несколько часов и из здания Конторы не выходили. О моем разговоре с Очкариком и его конфидентом по этому вопросу? Да, это крайне любопытно… Определитесь! Я заинтересован в конструктивном решении проблемы. Судя по всему, это – проблема. И мне хотелось бы понять, в чем ее суть. И забыть! Полагаю, суть не только и не столько в том, что пропал некто Гумбольдт… Да, еще. Времени у меня практически нет: там остались мои товарищи, и не по своей воле, а в качестве заложников. Не вернусь я – не вернутся сюда они. А вернуться туда я должен с готовым решением проблемы. Все. Я сказал! Ваше слово, товарищ маузер…

Конечно, он позволял себе больше, чем имел на то право. Конечно, он мог схлопотать по шапке, но понимал, что Генерал – не Директор, а только первый зам, и что, в случае чего, Командир его, Легата, вытащит из любой жопы, если она не окажется слишком глубокой и грязной. Не должно бы! Легат понимал, что в нем заинтересованы обе стороны. Зачем? Почему? Какие цели?.. Ну, это – по мере поступления вопросов, это всего лишь – толика терпения. А терпения Легату не занимать стать…

– Хороший монолог, – сказал Генерал, и в голосе его Легат иронии не уловил. – Я сразу – быка за рога. Да, некто Гумбольдт пропал. Мы полагаем, он не умер, как пущен слух, а где-то скрывается. Похоже, что здесь, а не там…

– Отчего похоже? – быстро встрял Легат.

– Видели его.

– А что ж не взяли.

Генерал усмехнулся.

– Видели одни, а брать должны и могут другие… Он действительно был единственным связником с прошлым. Очкарик пришел в Контору в шестьдесят седьмом, и тогда же Гумбольдт сумел на него выйти. Сам. Практически без всякой помощи…

– То есть три года назад? По-нашему – в две тысячи седьмом?

– Чуть раньше. Он работал с той Конторой и до Очкарика, но на более низких уровнях. Когда пришел Очкарик и разобрался в ситуации, он взял связь с Гумбольдтом на себя лично. Я имею в виду передачу информации.

– Какого рода информации?

Генерал виновато улыбнулся. Или хорошо сыграл вину.

– Извините, Легат, но это – компетенция Директора. Мое дело – подготовить вас для беседы с ним.

– Для беседы – когда?

– Как только мы закончим. Он ждет.

Занятный расклад, кто бы поверил, машинально подумал Легат, два дня подряд разговариваю с Главами Конторы из разных… да, из разных веков. И по-прежнему темна вода во языцех. Знать бы, где упадешь…

Вернее, где тебя упадут…

– Так давайте заканчивать. Есть еще вопросы?

– Последний, Легат. Что вам предложил Председатель той Конторы?

– Ничего сложного, – усмехнулся Легат. – Найти Гумбольдта или стать им.

– И что вы решили?

– Это уже более чем последний вопрос, Генерал. Давайте договоримся на берегу, что он станет первым вопросом Председателя. Или Директора, путаюсь я и во временах, и в должностях… А уж тот, Очкарик, был первым из двух, верно? Хотя бы по времени? Или по времени, которое он прожил в роли Председателя…

– В роли?

– Фигура речи, Генерал, всего лишь фигура речи… Кстати, могу я позвонить своему Командиру? Он волнуется.

– К вашим услугам. – Генерал повел рукой в сторону стола, буквально забитого телефонными аппаратами. Все кроме одного – цвета слоновой кости. Один – жгуче-красный.

– Первая АТС – вот этот, – помог Легату Генерал.

Легат поднял трубку и набрал по памяти номер Командира.

– Привет, – сказал в трубку, когда тот откликнулся. – Пока все в порядке. Жив-здоров. Не бьют. Но и чаю не предложили… Да, иду к Директору… Конечно, перезвоню, – аккуратно положил трубку на рычаг.

– Э-э, может, чаю? – спросил Генерал.

– Лучше бы водки. Но – не сейчас… – И вспомнил: – Да, Генерал, а этот красный аппарат – пожарный?

– Нет, – почему-то засмущался Генерал. – Это связь с домом. С женой…

– Да, – согласился Легат, – все верно. Жена – это сплошная тревога… Сами поведете к Директору или шестерку пошлете?

– Он нас ждет обоих, – вроде бы обиделся Генерал.

– Ну, так пошли оба. Время дорого. Дел полно. А мне еще в семидесятый возвращаться…

Идти было недолго. Один коридор и два лестничных пролета наверх. Могли бы и лифтом, но на этаж Директора шел только один лифт, и он почему-то был сломан. Генерал кнопку пожал-пожал, потом извинился, сказал:

– И на старуху бывает проруха.

А Легат не утерпел с каламбуром:

– У старухи не бывает прухи… – но, решив, что позволил себе прямое хамство в адрес Конторы, подсластил сказанное цитатой из старого анекдота: – Это наша Родина, сынок…

Но не развалились, конечно, дошли нормально.

Ничего, в сущности, за сорок лет в этом тяжелом самодостаточном здании не изменилось. Ну, ремонт сделали, как всегда делали. Ну, мебель в очередной раз поменяли. Ну, вид из окна обеднел: свалил восставший народ памятник Другу Детей и оголил площадь. Лишил ее пупка. А народу что? Все как в семнадцатом: грабь награбленное, отречемся от старого мира, прошлое – на свалку.

Легат был далек от какого-либо протеста: против лома нет приема. Да и всегда так было: и при рюриковичах, и при романовых, и при всех последующих. Павлики, блин, Матросовы! Прикрываем амбразуру телом своего отца.

Кто сказал?

Кто-то сказал…

И приемная у Директора мало чем отличалась от любой среднестатистической приемной Большого Босса, и кабинет, в который их немедленно впустил среднестатистический подполковник, тоже был похож на типовой кабинет Большого Босса: очень богато и очень безлико. Правда, портрет Премьера на стене был иным. Премьер на нем сидел за рулем автомашины «Великая Река», склепанной руками нижнеречинских Левшей, и улыбался в объектив умеренной улыбкой. А портрет Верховного был официально парадный и висел поодаль. Правда, Верховный на портрете хорошо улыбался.

Вот оно – наглядное доказательство смены Курса! Раньше портреты главных начальников были тупыми, казенными, где все они смотрелись как близнецы-братья или, в лучшем случае, выпускники одного детского дома для высокопоставленных, а теперь налицо – яркая индивидуальность снимаемого Объекта и право свободного выбора для подчиненного Объекту вешателя.