Дуровъ - Все схвачено

И пошел к выходу.

Услышал вслед:

– Ящик на улице у дверей.

Ящик ему не понадобился.

То, что он придумал, ни в какие ворота не лезло. Но поскольку вся ситуация с переходом из времени во время – галимая фантастика в принципе, а безо всяких принципов – чистая реальность, то и к придуманному можно отнестись дуалистично. Философия нынче признает двойной подход к чему-то там, не важно к чему. Ко всему. С точки зрения разума и с точки зрения материи.

С точки зрения чистого разума все происходящее бред и не существует в принципе. С материалистической точки зрения – вот он семидесятый год, а вот он – пришлец из две тыщи десятого, кто хочет, может потрогать. Все кругом при своем мнении и, что самое смешное, правы.

И Легат прав…

Он дошел до дома, в котором прожил детство дошкольное, детство школьное и немного института, потому что уже к финалу второго курса стал снимать однушку в очень спальном районе. Он вошел в ворота, в которые никогда не въезжала ни одна машина (для машин были другие…), увидел красно-кирпичную школу, в которой проучился с четвертого по седьмой классы и не запомнил ничего особо выдающегося, кроме жесткой, до крови и членовредительства драки с одноклассником, сыном какого-то крутого партийного босса.

А ровно напротив ворот школьного двора имел место подъезд дома, где на шестом этаже в однокомнатной квартире довольно долго взрослел Легат. И сейчас именно в сей подъезд он зашел. Система в подъезде была коридорной, поскольку изначально здесь планировалось казенное жилье для приезжающих в Столицу командированных периферийных партийных боссов. Чтоб они, значит, не маялись в гостиницах, а имели иллюзию домашнего очага. Потом эта идея почему-то отмерла, так и не зажив, а квартиры раздали госслужащим невысокого ранга. Отец служил завотделом в вечерней столичной газете, то есть своего рода муниципальным служащим, и ему на счастье перепало.

Он решительно вошел в лифт с крашеной железной дверью снаружи и двумя деревянными створками внутри, нажал кнопку этажа. Лифт очень неторопливо, кряхтя и полязгивая, привез его на шестой, Легат вышел, тихонько закрыв за собой дверь, свернул налево и вошел в длинный коридор с десятком дверей справа и слева. Когда-то он катался по коридору на трехколесном велосипеде, на время конфискуя его у девчонки-ровесницы, жившей тут же.

Нужная дверь была первой справа. Он позвонил в звонок, услышал далекое: «Иду!» и напрягся. Было почему-то страшно.

Дверь открыла пожилая дама, невысокая, с состарившимся, увы, но когда-то явно красивым лицом, блондинка, тронутая редкой сединой, голубоглазая. Спросила:

– Вам кого?

– Вы мама Легата? – в свою очередь, спросил Легат.

– Да. Ну и что?

Такое знакомое, родное «ну и что» сразу убило страх. И с чего бы ему, страху, не исчезнуть? Он же был дома! Хотя мама разговаривала с ним, как с чужим пришлецом, нежданно и нежеланно вторгнувшимся в спокойную, тихую, вечернюю книжно-телевизорную жизнь уютной семьи.

Но чему удивляться-то? Он и был пришлецом, не более и не менее того, потому что вряд ли прагматичная мама могла бы хоть на миг представить себе, что перед ней в коридоре с почтовым конвертом в руке стоит ее сын, только постаревший на сорок лет. Ее семнадцатилетний сын где-то вольно шлялся, клятвенно обещав быть дома не позже одиннадцати, потому что родители ложились спать рано, а отец и вовсе без снотворного не засыпал.

– А Легат дома? – Легат прорвал затянувшееся, на его взгляд, молчание.

Что отличает Сегодня от Завтра, так это абсолютное сегодняшнее отсутствие боязни нежданного звонка в дверь, да еще и поздним вечером, боязни незнакомца, который, не исключено, пришел грабить и топорик прячет за спиной. И эта «небоязнь» была естественной и даже привычной. Хотя дверные цепочки уже имели место и продавались в скобяных лавках…

– Нет. – Мама была краткой, она явно не желала беседовать через порог невесть с кем и зачем. Потому и спросила так, как принято в ее родном южном городе: – А что?

И это был вполне внятный и ясный вопрос.

– Я из спортобщества, живу недалеко. Тренер попросил передать Легату в собственные руки.

– Давайте, – подвела итог беседы мама, легко вынув из его пальцев заранее приготовленный им почтовый конверт. – Передам.

– Кто пришел? – Голос из комнаты далекий раздался.

Отец. Он всегда интересовался, кто пришел, но терпеть не мог никаких пришельцев, особенно к старости нелюдимым стал.

– Это к Легату. Из Общества, – громогласно ответила мама.

Голос у нее был сильный, командирский, красивый, а разговаривала она громко и часто менторски. Она всегда была уверена в своей правоте, отсюда и безапелляционность. Странность в другом: все, с кем она общалась – а в основном это была женская аудитория, – легко и естественно принимали эти правила беседы или, если точнее, игры, и шли к маме поплакаться по причине множества собственных житейских проблем. Очень разными проблемы были и очень одинаковыми, такой вот смешной жизненный парадокс: муж пьет, сын хулиганит, замуж выйти не получается, на работе начальник пристает с глупостями…

Бессмысленно перечислять, имя этим проблемам – легион. Но мама легко справлялась с легионом. Она и смысла этого иностранного слова не ведала. Но ведь без сбоев работала ее личная «скорая помощь», отсюда и благодарность народная в виде дефицита. Стоит к месту напомнить, что дефицитом в то время… или в это время, для Легата так и выходит… было практически все ежедневно нужное. Мама, ясное дело, никаких взяток не давала, за все всегда платила исправно и по ценнику, но, стоит добавить до кучи, ей никто подарков и не делал. Просто в голову никому такое кощунство не приходило. Или понимали: скажут – это вам подарок (к примеру, дефицитная курица…), и мама развернется, уйдет и больше никогда с этой дарительницей даже здороваться не станет…

Время такое было – компанейское. Человек человеку – друг, а не волк, неправ древний комедиограф, а программа родной и вовсю живой здесь партии – права.

Да, еще к месту. Маминой аудиторией всегда были женщины. Мужиков Легат там не помнил.

– Но это ему лично, – настаивал Легат не потому, что опасался вскрытия конверта – нет, знал он, в семье никто никогда не лез в жизнь и тем более секреты другого! – но потому, что хотел услышать мамин голос. Он понял сейчас, что не забыл его, а ведь думал, уверен был, что не помнит голоса ни маминого, ни отцовского. Или помнит, но – теоретически, а представить – увы!

А вот и не увы. А вот и память ожила…

– Здесь личные письма не вскрывают и не читают. – Голос мамы стал железным – таким, какого боялись окрестные милиционеры и дворники. – Сказала: передам. Все у вас?