Мануэла Гретковская - Полька

30 ноября

Мне с самого утра чего-то хочется… Шарю в кухонных шкафчиках… Нет, это не голод. Ваниль… ромовая эссенция для выпечки. Открываю бутылочку… выпить рому, закусить ванилью? И тут меня осеняет. Хочется духов! Бегу в ванную. Открываю флакончики. Я снова чувствую обыкновенные запахи! Они не бьют в нос, не скручивают тошнотой. Облегченно вздыхаю, затягиваюсь ароматным воздухом. Без конца вынюхивавшая что-то самка сдохла. Вернулась женщина, которая брызгает духи на шею и волосы.

Гадаем на воске. У Петушка получился дом с трубой и дымком, а еще «Йельский» ключ. С другой стороны из тени показалась целующаяся пара и ребенок в конверте. Чего только не слепит желаемое (собственный дом) и действительное (ребенок)! У меня сначала вышел правильный круг. Знак дамского туалета? Еще раз капнула воском — дракончик или человечек в шапке.

Потом вытянули по карте таро. Удивительно: у обоих пиковый туз, что, как и поговорка «бабушка надвое сказала» (диалектическая интерпретация суеверия), означает отвагу и веру в собственные силы, а еще супружеские ссоры.

Я не кладу под подушку зеркальце, надеясь увидеть во сне избранника. С избранником я и так уже улеглась в постель. Плюс орального секса для беременных: он сжимает мои плечи коленями, а я удобно лежу на спине. Мы смотрим друг другу в глаза, необязательно в «соответствующее место», и мне даже не приходится шевелить головой, достаточно движений языком.

1 декабря

Банальная дата, черная: я вижу числа в красках, и единица у меня темная. Римское двенадцать — серовато-рыжее. До обеда пишу диалоги для «Городка». Когда заканчиваю, уже начинает смеркаться. Прогулка трусцой по лесу — надо успеть, пока не померк мутный свет.

С удовольствием простаиваю у плиты — симфония на четыре конфорки. Беззаботность успеха: предоставленный самому себе, брошенный на произвол судьбы, голландский соус наконец загустел. Без всякого взбивания, без малейших усилий. Быть может, не хватало таинственного ингредиента забвения? Позабытая материя сама сжимается от страха или обиды?

Я готовлю, Петушок читает вслух, так что нет ощущения бесполезно потраченного времени. Я не бросаю минуты в суп, не добавляю в клецки. Сегодня мы читаем о птичках: наука доказала, что им снится пение. Разве это не прекрасно? Не коты или змеи. Обычные трели-переливы, заученные наизусть во сне.

— Поля сейчас тоже учится — у папы, так что буду читать погромче. По часу в день — Патрик Уайт и индусская музыка.

Я предпочитаю хрустального Моцарта, рэгги занудновато. Что же касается прозы…

Наконец-то звонок со студии — никаких обид, никаких претензий. Благодарят за письмо, которое позволило им «сформулировать то, что чувствуют все». Какое счастье: мы в мире логики, а не охов-вздохов и надутых губок. Иллюзорное… мгновение разумной беседы и отчаяние студии: вам придется приехать, по телефону никак нельзя — проблемы с актрисой.

Если мы уедем на этой неделе, то не успеем к сроку с диалогами. Один замечательный Новый год с Winword-97 у нас уже был, больше ни за что!

Звезда темпераментна, красива, но упряма. Умеет настоять на своем (поэтому мы и хотели, чтобы она сыграла эту роль). Такими были шляхтянки, у которых и слуги, и мужья ходили по струнке.

Но разве переговоры с актерами — задача сценариста? У нас работа непыльная, бумажная. С психологией должны возиться режиссеры на съемочной площадке. Я сообщаю, что беременна и хотела бы избежать лишних переживаний, к тому же актриса заядлая курильщица, а я сейчас не переношу запаха табака.

— Ха-ха-ха, забавно. — Продюсер не верит — небось очередная сценарная шутка.

— Я серьезно.

— Поздравляю, — все еще недоверчиво.

У опушки леса дорогу мне перебегает пара фазанов, в любовной горячке Он устремляется за Ней. Весна осени, брачный сезон. Из леса доносится странный писк. Не то кот, не то птица. Оглядываюсь в поисках заплутавшего в трех соснах котенка. Одна из ветвей дрожит под белкой — та готовится к прыжку на более высокое дерево. Скуля и мяукая, собирает все свое мужество и, с щебетом, дугой над моей головой — прыг! Понятия не имела, что белки издают какие-то звуки. Мех, коготки, хвостик — и почти кошачий писк, а поскольку они обитают на деревьях и умеют летать, то по-птичьи тоже разговаривают.

Почерпнутые из книжек премудрости о недомоганиях на седьмом месяце. Изжога, боль в спине, судороги, кровоточащие десны. Значительные изменения в психике (гормоны). Петр, ознакомившись с этими откровениями, предполагает, что одним из побочных эффектов интересного положения может оказаться владение иностранными языками.

Перед сном несколько страниц из Штайн. Вместо молитвы.

2 декабря

Два месяца назад комбинезон был велик, а сегодня уже не застегивается.

Биография Леонарда Коэна написана так, словно речь идет о полубоге-полушизике. Автор рассказывает, как музыкант записывал пластинку перед зеркалом. Слушая Коэна, я вижу Коэна — какое счастье, что сам он чувствовал и видел то же самое.

Воспоминание об одном из сотен его концертов. «Овации продолжались четырнадцать минут». Не пятнадцать или десять, нет, маниакальная точность — именно четырнадцать. Кто-то специально засек время и запомнил результат? Эта книга — хроника того, как нахал (автор) тянет жилы из мегаломана. Тираж раскуплен миллионами влюбленных идиоток. Увы, я в их числе.

Топ-топ, тюремный прогулочный дворик. Рождественский пост, в окнах зажигаются гирлянды: звездочки, свечки. Сияют день и ночь. В классических шведских домах, деревянных, напоминающих перевернутые лодки, эти горящие лампочки — последний луч света перед погружением в нордическую тьму. Сувенир на память о тех временах, когда зажженную свечу ставили на подоконник в ожидании ушедших в море мужчин? Неподалеку, в поле, рунический камень XI века, по которому змеится надпись:

«Воздвигнут в честь Бьорна, который погиб в дальнем плавании к востоку от Греции».

Вынимаем из шкафа звезду и подсвечник, водружаем на подоконник. Единственное спасение от ползущей из окна серости.

Поле явно не нравится, когда я сижу за компьютером. С восьми до шести, с перерывом на прогулку и обед, — это для нее чересчур. Она осторожно давит мне на желудок, от чего хочется «вывернуть содержимое дня наизнанку». Ребенка надо побаюкать — пошагать, потанцевать, устроить ему в животике волны из околоплодных вод, раскачиваясь в упражнениях Тай-Ши: журавль расправляет крылья, играет на арфе…

Не могу ее дождаться. И тут же — угрызения совести: рождением я обрекаю Полю на смерть. Эти рождающиеся в боли и тошноте лапки, глазки… умрут. Разве жизнь того стоит? Убийства мыслящего (главным образом, о смерти — о чем еще размышлять человеку) существа? Разве я хоть раз сказала вполне сознательно: «Да, будь» (?). В этом знаке вопроса, замкнутом щипцами скобок, скобку представляет собой время без Поли. Знак вопроса — эмбрион сомнения: кто дал нам право решать судьбу кого бы то ни было?