Пол Остер - Мистер Вертиго

— Хотел. Потом передумал. Потом опять захотел. Потом опять передумал. А теперь не знаю. Если я за свою жизнь что-то и понял, малыш, так это что никогда ничего нельзя знать заранее. А когда речь идет об отношениях между мужчиной и женщиной, тут бессмысленно и гадать.

— Да уж, она тетка норовистая. Что правда, то правда. Только решил, что стреножил, а она возьмет скинет веревку да и ускачет на соседний лужок.

— Вот именно. Потому иногда лучше ничего не предпринимать. Если ждать на месте, то есть шанс, что то, чего хочешь, само тебя найдет.

— Чересчур умно для меня, сэр.

— Не только для тебя, Уолт.

— Но если когда-нибудь вы таки решитесь жениться, спокойной жизни вам не видать.

— Не забивай себе этим голову. Думай о работе и предоставь мне самому разбираться в любовных перипетиях. Не хватало еще, чтобы всякая мелочь меня наставляла. Это моя песенка, и я буду петь ее так, как считаю нужным.

Мне не хватило духа продолжать этот разговор. Мастер Иегуда был, конечно, волшебник и гений, но мне и тогда было уже понятно, что в женщинах он ни черта не смыслит. Я-то знал все сокровенные мысли, которые прятала от него миссис Виттерспун, слышал, и не раз, ее непристойные пьяные излияния и знал, что ничего моему мастеру не светит, если он не возьмет быка за рога. Не желала она сама его находить, она желала, чтобы он добивался ее и добился, и чем дольше он будет ждать на месте, тем меньше у него шансов. Но как я мог это ему сказать? Никак. Никак — если мне дорога была своя шкура, и потому я закрыл рот на замок, предоставив событиям развиваться своим чередом. Это его гусыня, сказал я себе, вот пусть он ее и жарит, коли так хочет, и кто я такой, чтобы лезть в его дела?

Вернувшись в Вичиту, мы занялись подготовкой нового номера. Миссис Виттерспун ничего не сказала нам по поводу пятен на сиденьях, думаю, она отнеслась к ним как к неизбежным издержкам, без которых не обойтись ни в одном крупном начинании. Все приготовления, от репетиций в новых костюмах до составления расписания и печатания афиш и рекламных листков, заняли три недели, и все это время мастер Иегуда и миссис Виттерспун были, против моих ожиданий, исключительно веселы и друг с другом ласковы. Может, я и не прав, думал я про себя, может, мастер и понимает, что делает. Однако в день отъезда он совершил одну оплошность, одну тактическую ошибку, которая-то и показала несостоятельность всей его стратегии. Я стоял у дверей, ждал, пока они попрощаются, и больно было смотреть, как заканчивалась эта маленькая печальная главка из истории разбитых сердец.

Он сказал:

— До встречи, подруга. Мы вернемся через месяц и три дня.

А она сказала:

— Да, мальчики, вам пора… Вас ждут голубые дали.

Тут наступила неловкая пауза, мне стало совсем уж не по себе, и я разинул свой большой рот и сказал:

— А в чем дело, мэм? Почему бы вам не прыгнуть за руль да и не уехать всем вместе?

Я видел, как при этих словах у нее заблестели глаза, и уверен — так же как в том, что если раз двадцать подряд сказать «банка», то получится слово «кабан», — она готова была бы отдать шесть лет жизни, только чтобы начхать на все и действительно сесть в машину. Она повернулась к мастеру и сказала:

— Ну и что ты об этом думаешь? Ехать мне с вами или нет?

И тут он, надутый болван, похлопал ее этак по плечу и сказал:

— Решай сама, дорогая.

Глаза у нее на секунду потемнели, но это еще был не конец. Еще не теряя надежды, она дала ему новый шанс исправить ошибку и сказала:

— Нет, реши ты. Я не хочу вам мешать.

А он сказал:

— Ты свободный человек, Марион. Не в моих правилах указывать тебе, как и что делать.

Вот это был конец. Я видел, как свет в ее глазах померк, лицо замкнулось, приняло натянутое, насмешливое выражение, и она пожала плечами.

— Как угодно, — сказала она. — У меня и тут дел хватает. — А потом, храбро выдавив из себя улыбку, добавила: — Если будет время, черкните открытку. Насколько я знаю, они до сих пор стоят цент за штуку.

Так оно всегда и бывает. Возможность, какая случается раз в жизни, была упущена навсегда. Мастер позволил ей выскользнуть у него из рук, но хуже всего то, что он, кажется, даже не понимал, что наделал.

На этот раз мы отправились в путешествие в другой машине — после Ларнеда миссис Виттерспун купила нам черный подержанный «форд». Она назвала его «Чудо-мобиль», и пусть он и уступал «крайслеру» по размерам и по мягкости хода, но то, что от него требовалось, делал исправно. Мы выехали в дождливое утро в середине сентября, и Вичита вскоре осталась позади, а примерно еще через час я и думать забыл про мокрый платочек, которым только что утирал глаза. Мысленный мой прожектор устремился вперед к Оклахоме, первому штату, намеченному в нашем турне, и в Редберде я выскочил из машины резвей обезьяны — как черт из табакерки. На этот раз все получится, твердил я про себя. Да, сэр, вот сейчас все и начнется. Даже название города я счел счастливым предзнаменованием, и хотя я в те времена не очень верил приметам, это совпадение здорово подняло во мне дух. Редберд. Как мой любимый бейсбольный клуб в Сент-Луисе, дорогие мои «Кардиналы». [3] Red bird (англ.) — красная птица. Кардинал — ярко-красная американская птица семейства кардиналовых.

Номер у нас был тот же, только в других костюмах, но это все изменило, и зрители заулыбались, едва меня увидев, что было уже полдела. Сначала сказал свое слово мастер Иегуда, выдав класс и запудрив этим шлимазлам мозги только так, а потом вышел я, а уж мой костюмчик под Гека Финна был в том же искусстве последним словом, так что в конечном итоге мы их сразили насмерть. Среди женщин шестеро или семеро бухнулись в обморок, дети принялись вопить, а мужчины замерли, не веря глазам, и в благоговении ахнули. Я продержал их тридцать минут, кувыркаясь, взмывая в воздух, скользя над гладью большого, на солнце сверкавшего озера и под конец подбросив свое легкое тело на рекордную высоту в четыре с половиной фута, после чего плавно спланировал на берег, встал и отвесил поклон. Меня встретила буря оваций, сплошной восторг. Они визжали, орали, отчаянно били в ладоши и бросали в воздух конфетти. Я впервые вкусил успеха, и этот вкус мне понравился. Как ничто, ни до и ни после.

Данбар и Баттист. Джамбо и Планкетсвиль. Пиккес, Мьюз и Бетель. Вапанука. Богги-Депот и Кингзфишер. Герти, Ринглинг и Марбл-Сити. Если бы я не писал книгу, а снимал кино, в этом месте на экране возник бы настенный календарь и полетели бы, отрываясь, листки. Сквозь их мелькание на заднем плане было бы видно деревенские дороги, катящиеся шары перекати-поле, карту восточной части Оклахомы, по которой мчался бы наш старенький «форд», и крупно, по очереди появлялись бы названия городов, в которые он въезжал. Все это шло бы под быструю, с синкопами, музыку вперемежку со звонким лязгом кассовых аппаратов. Кадр следовал бы за кадром, наплывал один на другой. Огромные, полные монет корзины, придорожные домики, руки, плещущие в овациях, ноги, топочущие от восторга, разинутые рты, поднятые к небу изумленные лица с вытаращенными глазами. Целиком эпизод занял бы секунд десять, но за это время зрители в кинотеатре успели бы узнать всю историю того месяца от начала и до конца. Ах, добрые сентиментальные старые голливудские ленты. В книгу ни за что столько не впихнуть. Возможно, киношный рассказ и страдает поверхностностью, однако цели своей достигает отлично.