Дэниел Хейз - Слезовыжималка

— И ключ, — напомнил Боб. — Он мне тоже понадобится.

Когда ребенка сажают под домашний арест, для большинства это значит, что нельзя выходить из дома, нельзя встречаться с друзьями. Должно быть, мой отец знал, что у меня друзей-то, в общем, и не было. Поэтому в качестве наказания меня запирали одного в комнате. На день, на неделю, на сколь угодно долгий срок. Конечно, не совсем уж запирали. Я мог ходить в ванную, в туалет, заниматься домашним хозяйством, сидеть в столовой и ужинать, пока отец рассуждал о неприятностях на работе. Но по большей части я должен был сидеть в своей комнате.

Отец допустил ошибку, решив, что мне вообще хочется из нее выходить. Да, некоторое время было скучно. Однако рано или поздно я находил карандаш или ручку и переносился, улетал куда-то далеко в своем воображении. Может быть, другие дети просто терпели, стиснув зубы, раскладывали пасьянсы или закрывали глаза и придумывали себе лучший мир. Я же сбегал от реальности при помощи карандаша или ручки.

В детстве я часто рисовал. Обычно мои картинки схематично изображали родителей — с рогами, или закрученными хвостами, или другими признаками того, что мне тогда казалось их истинной сущностью. В пику реальности они были заперты в странном зоопарке, причем прутья на решетках я тщательно вырисовывал при помощи любимой деревянной линейки. Но когда я стал старше, я забросил рисование и обратился к сочинительству. Я придумывал разные истории, изменяя действительность полетом творческой фантазии. Мне всегда нравилось, что я нарушаю отцовский запрет, что у меня есть собственная тайна.

Порой кажется, что знаешь какого-то человека достаточно хорошо. И вдруг все переворачивается. Ты ерзаешь за проволочной решеткой, которую поставил собственными руками. В твоем доме хозяйничает редактор, который еще неизвестно когда сумеет вернуться к обычной жизни. И девушка с губами, за которые можно умереть, девушка, которой ты открыл все свои тайны, — вдруг превращается в незнакомца.

Не то чтобы это стало большой неожиданностью. Сколько себя помню, меня всегда было легко одурачить.

Надо признать, я жалел самого себя. Я исполнял роль проигравшего в истории чужого возвышения. Но потом я начал сомневаться в своих предположениях. В смысле, как догадаться, о чем думает Промис? А если она желает защитить меня от меня самого? Промис могла ошибиться — например, она не заметила, что я пытаюсь вновь обрести контроль над собственным планом, — но разве можно обвинять ее в том, что она перестраховалась?

Эти и другие вопросы вышли на передний план, вопросы о моем не таком уж и далеком будущем. Переедет ли Промис в мелкий грязный городок при тюрьме, чтобы бессмысленно растрачивать молодость, пока наконец не поймет, что на Манхэттене гораздо больше шансов найти любовь и все они куда предпочтительнее? Будет ли она время от времени звонить мне на тюремный телефон? Посылать открытки с фотографиями детей на Рождество?

— Мне очень жаль.

— Тебе жаль, — эхом повторил я. — А я жалок.

— Так было надо, — ответила Промис и посмотрела на потолок, вероятно, туда, где был Боб. Он все еще торчал наверху, и меня очень интересовало, чем он занят.

— Ну и правильно, я это заслужил.

— Вовсе нет, — бесстрастно произнесла с той стороны решетки. — Здесь нет ничего правильного или неправильного.

— Хочешь накормить меня моим же лекарством.

— Это ненадолго.

Взглянув на Промис, я прочитал у нее на лице раздражение. Слова должны были означать, что меня простят, но ее выдавала боль в глазах и глубокие морщины, избороздившие лоб. Еще час назад она казалось такой оживленной, когда мы обсуждали план действий на кухне. Сейчас она выглядела измученной, в глазах сквозила усталость. Из-за меня? Или из-за мыслей, что ей еще нужно идти наверх удостовериться в том, что Боб не уехал на электричке, прихватив ключи и револьвер?

— Чертовское невезение. Здесь нет ни одного карандаша! — посетовал я, становясь на колени, чтобы заглянуть под койку. — Следовало бы догадаться. Боб — редактор. Боб — бывший писатель.

— Тебя тянет писать? Прямо сейчас?

Стоя на карачках, я поднял голову и смущенно откашлялся. Мне было немного стыдно, однако писать действительно хотелось. А Промис вроде и не возражала, даже нашла у лестницы несколько простых желтых карандашей, подзатупившихся, но еще не до полной непригодности, и протолкнула их сквозь сетку вместе со свернутым в трубочку блокнотом.

— Мне пора идти.

— Уходишь?

— Ненадолго. На ночь.

— Ладно.

— Не знаю… — Она смотрела мимо меня, скосив глаза и уставившись в пустоту. — Я говорила с Бобом, и, по-моему, так будет правильно…

— О чем ты говорила с Бобом?

— Я пойду домой, постарайся хорошо выспаться. А Боб соберет все кусочки.

— Кусочки чего?

— Я ему помогу. Короче, завтра вернусь. Вам с Бобом нужно немного побыть наедине.

— Что, если…

— Насчет Боба можешь не переживать. Он…

Я посмотрел на Промис, ожидая, пока она продолжит мысль. Внезапно лицо ее окаменело.

— Что? Что такое?

— Боже, мне только что пришло в голову…

— Что?

— Не важно. Меня озарило. Насчет моего романа. Просто идея. Извини, Эван. Не обращай внимания.

— Ничего, все нормально.

— Очевидно, во мне тоже проснулся писательский зуд. — Она шутливо пошевелила пальцами, будто печатая текст. — В любом случае Боб наверху. Когда я его видела в последний раз, он был в прихожей. Судя по всему, его заворожил диплом твоего отца.

Промис убежала вверх по лестнице. Сейчас у нее нa уме был только ее собственный роман. А я остался стоять, прижимаясь носом к проволочной сетке. Я не знал, что и подумать про этот ее визит, первый с тех пор, как она заманила меня в клетку. И когда она придет в следующий раз?

Учитывая обстоятельства, бестактно ли с ее стороны вспоминать свой роман? Про меня все ясно: в конце концов, я пытался хоть что-то извлечь из сложившейся ситуации и с пользой провести время. А какая была причина у Промис? Но с другой стороны, не свидетель ли я той твердости, которой она учила меня в библиотеке, приводя примеры, день за днем, не свидетель ли я характерной для настоящих писателей способности продолжать писать в любых условиях? Только писателям дано понять то отсутствие жалости, с которым все и вся может быть перекручено, перевернуто и превращено в слова. Мы похожи на фокусников, которые не могут удержаться, чтобы не продемонстрировать фокус с монеткой, не важно — смотрит кто-то или нет, если у них в кармане есть мелочь.

После того, как Промис ушла, и, может быть, именно для того, чтобы избавиться даже от мыслей о ней, я лег в свою новую постель, чувствуя комок в горле, и начал водить карандашом по бумаге. Как зомби, как полоумный поэт, я писал и писал, выводил каракули. Мне казалось кощунством писать где-то еще, кроме своих зеленых тетрадей. А в желтых блокнотах я обычно составлял список покупок.