Энн Ветемаа - Снежный ком

— Эта вот вполне ничего. Ты у нас говорить мастак, вполне подошел бы ей в духовные отцы, протянул бы руку помощи, — ухмыльнулся Вольдемар Сяэск, словно читая мысли Калева, который почувствовал, что краснеет. Хорошо, что они в бане, — все одно распаренные!

— Где уж мне, — стесняясь, забормотал он, но тут же нашел верный тон: — Ты же у таких отец-исповедник. Сам признался!

Вольдемар Сяэск согласился: конечно, с темной стороной жизни он знаком — ремесло обязывает. Случалось, какая-нибудь клиентка предлагала расплатиться натурой, как-то даже один мужчина намекнул…

— Мужчина! — дурным голосом завопил Калев. Уж не стал ли Волли в этой непотребной стране…?

— Ну, что ты на меня вылупился, как Адам на змея? — захихикал этот пособник шлюх и лизнул коньяк, словно кот сметану, — думаешь, я любезно согласился, да? — И после паузы продолжил: — Ничто человеческое мне не чуждо, но это не для меня. Я его словечки на пленочку записал, а потом проиграл ему. Он мне тут же все и заплатил аккуратненько, еще и пленку в придачу выкупил.

Что до Калева — ему такой метод показался, конечно, низостью, но не объявлять же об этом — он предпочел вкусить коньяку. И впрямь царский напиток, вон как в голову ударил.

— Живешь ты, как вы тут выражаетесь, в стране всех свобод, а на поверку с женой развестись — и то не можешь, — довольно заявил Сяэск. — Партийное руководство такие дела не очень-то приветствует. Вмиг с работы полетишь! Это я точно знаю.

— Ничего ты не знаешь, — рассерженно зашипел Калев. — Мы же не какие-нибудь католики.

— Иной раз и почище бываете, — усмехнулся Вольдемар.

— Ну, знаешь!.. Ты, выходит, кроме развеселеньких журнальчиков, еще и политическую писанину исправно почитываешь! — Калев как с цепи сорвался. — Да еще за чистую монету принимаешь! Видал ваши газетенки. И чем эфир засоряете, слыхал, и…

— Где это ты видел такие газеты? — усомнился было Волли.

— Да уж видел! На совещания приглашают, где такие вопросы обсуждаются, — выстрелил Калев Пилль. Нам необходимо быть бдительными! Приезжают разные паршивцы, а потом строчат свои пасквили! — Тут Калеву сделалось неловко — все это звучало по-детски. Так похваляется староста класса, побывав на закрытом собрании в учительской. И вообще, с чего это он голос повысил? Разве на гостей кричат?

И действительно, Волли и впрямь сник. А может, подействовали жара и выпивка — во всяком случае, он поднялся, сказал, что пойдет глотнуть воздуху, и заковылял к дверям, багровый и скрюченный. И снова Калев Пилль пожалел его. Поднялся и вышел вслед за школьным приятелем.

Просыпалась зимняя ночь. С темного неба безмолвно опадали редкие хлопья снега. Баня стояла на взгорье, а внизу расстилались спокойные, отливающие синевой снежные долины. Приятели чувствовали себя вознесенными. А для полноты счастья вдоль шоссе заскользили, позванивая бубенчиком, едва угадываемые сани.

Вольдемар Сяэск вздохнул. И в том, что вздох этот вырвался из самого сердца, сомневаться не приходилось. Он смотрел на Калева снизу вверх — маленький, сухощавый, пучеглазый мужичонка, а гляди-ка, и такой, оказывается, умеет чувствовать, потому что с горькой завистью и грустью у него вырвалось:

— Да, Эстония…

За эти слова Калев все ему простил. И что-то подкатило вдруг к горлу: насколько же он, Калев, богаче и счастливее бывшего приятеля.

Помолчали.

— Тебе что, худо? — теперь Калев был согласен хоть на руках нести Вольдемара обратно в баню.

— Да нет, отлегло.

Воротившись в баню, Вольдемар тут же принял какую-то таблетку.

Роскошный интерьер и ожидавший их коньяк живо рассеяли умиление, и Калев уже лукаво спросил:

— Да ты, никак, наркоман?

— Ulkus duodenici — язва двенадцатиперстной, — сообщил Вольдемар, — а таблетка вроде соды. Он сразу почувствовал себя лучше, подлил коньяку и запил нарзаном.

— Этим нарзаном хорошо запивать, в нем, кажется, есть что-то щёлочное. — Он изучал этикетку, складывая русские буквы в слова. Калев ждал, когда Волли пройдется насчет русского, однако нет, промолчал — очевидно, объявлялось перемирие, по крайней мере, по острым политическим вопросам.

— Теперь мы говорим «щелочное», — поправил Калев и снова поймал себя на том, что разглядывает прелестную голубоглазую греховодницу: в этой зачумленной книжонке она была единственной, от которой не воротило, наоборот, она даже нравилась.

— Моногамия — оно конечно, но… — засмеялся Вольдемар, проследив за его взглядом.

Коньяк разгорячил Калеву кровь, и внезапно он решил, что разыгрывать апостола морали — тоже нелепо. Пусть не считают эстонцев оскопленными пуританами:

— Если честно, супругу свою я, конечно, выше всех ставлю, но ведь от греха даже папа римский не застрахован. Случалось, конечно, не без того, у меня и работа такая: все время с людьми.

— Хе-хе, — захихикал Вольдемар Сяэск, на этот раз вполне уважительно, — я тебя совсем было в ханжи определил… Ясное дело, когда ты эти свои проповеди читаешь, возможностей-то хоть отбавляй. Все тебе в рот глядят, а уж бывалый мужик разом смекнет, кто как смотрит.

— Ну, не совсем так, — вильнул Калев, — но…

— …но где-то рядом, — закончил Волли.

Калев не перечил: если для старины Вольдемара это вопрос жизни и по нему он судит о мужском достоинстве, то пусть себе думает, как хочет!

— То-то, да еще выводок старшеклассниц в придачу, ты же сказал, что ведешь у них уроки. Где это?

— Да в поселке, у нас тут профтехучилище — портних готовим. Но я там не на ставке, я… — Калев хотел подробней остановиться на своей полуслучайной педагогической деятельности, но подробности однокашника не интересовали.

— Белошвейки, белошвеечки, что и говорить! — потер он руки.

Чего ради любовные интрижки так волнуют пожилого человека? — думал Калев. Или у него с этим делом швах? Он глянул на Вольдемара — хиловат, прямо скажем, а в остальном мужчина как мужчина.

— Ты небось и экзамены у них принимаешь?

— Если ты думаешь, что таким образом я использую свое служебное положение, то ошибаешься, — снова вспылил Калев. Но рассердился он потому, что припомнил — с ним случилось как раз обратное — использовать попытались его, Калева Пилля.

Пару лет назад на майском вечере — и увы, перед самыми экзаменами — его принялась осаждать темноволосая девчушка: все время приглашала на дамские танцы, и Калев как человек воспитанный, в свою очередь, тоже подходил к ней. Это была очень привлекательная, похожая на цыганку Пирет Семененко. Прическа под мальчика ей очень шла, но головка этой милой кнопки была непробиваемо пуста, казалось, абсолютно невозможным вдолбить туда даже самые элементарные истины. Головка эта была создана для чего угодно, только не для учебы. Калев, к примеру, с удовольствием погладил бы эту головку, каемочку стриженых волос на шее, непременно тыльной стороной ладони, и «против шерстки».