Луис Бегли - О Шмидте

После смерти матери Шмидт поспешил избавиться от этих скрижалей собственного унижения. Тетради заполнили несколько больших пакетов, которые он выбросил в мусорный бак у соседнего дома на Гроув-стрит вместе с еще одним пакетом поменьше, куда он побросал собственные детские и подростковые фотографии, те, что в рамках стояли в материной спальне или хранились в ее альбомах и коробочках с сувенирами и мелочами, письма, которые он писал ей из лагеря, и посвященные «Моей дорогой маме с любовью» стихи, над сочинением которых он корпел перед каждым Рождеством и днем ее рождения и преподносил каллиграфически переписанными на кремовой бумаге, которая должна была напоминать пергамент.

На втором семестре первого курса, уступив настоянию Гила Блэкмена, который по специальному разрешению посещал предназначенный для аспирантов курс поэзии символистов, Шмидт прочел «Mon coeur mis a nu» [22] Первая часть «Интимных дневников» Ш. Бодлера Бодлера и том избранных мест из дневников Кафки и снова — со смутным чувством благодарности к отцу, который заставил его приобрести эту привычку — стал вести дневник. У Шмидта хватало ума осознать, что он никогда не будет писать, как эти авторы, но из их текстов он понял: дневник помогает сформулировать какие-то мысли и многое понять в себе и в жизни. С годами стремление изливать душу ослабло, и он лишь иногда обращался к дневнику, главным образом для того, чтобы зафиксировать события — конечно, не в том смысле, в каком предполагал это в свое время отец, — по горячим следам или, по крайней мере, описать свое отношение к ним.

После смерти Мэри, оставшись один, Шмидт убедился, что вести дневник — это еще и приятное занятие, которое не стоит ничего, и более достойный, нежели разговаривать вслух в пустом доме, способ разбить тягостную тишину. Он стал усердно писать. И, на взгляд любого человека, задумывавшегося о тех силах, которые играют нами и бьют нас, писал он вполне достоверно.

Вчера задремал. Когда проснулся, было уже темно. Принял ванну. Потом, совершенно взбодрившись, пошел на кухню и заварил себе чаю. Только тогда увидел, что телефонная трубка так и лежит на столе. А вдруг она звонила? Или кто-то еще? Положил трубку на телефон, и тут он внезапно зазвенел. Конечно, Шарлотта. Говорила голосом маленькой девочки — так она говорит со мной, когда хочет показаться особенно милой. Говорит все те вещи про обед, которые я и ждал от нее услышать, избегая торжествующих замечаний о квартире Райкеров, их хорошем вкусе, о том, какие они утонченные и проч. Я спросил, как ей идея пригласить Райкеров на уик-энд. Она быстренько посовещалась с Джоном — закрыв микрофон ладонью — и сказала, что это здорово. Я, конечно, должен их пригласить. Только просила не звать на выходные перед Рождеством: у них с Джоном будет много дел в городе. Тут она вспомнила и о самом Рождестве. Конечно, они будут праздновать его с родителями Райкера: это так важно для всей семьи. Я сдержался, не стал говорить, как смешны в ней эти заботы и так далее, или что по тому, какую важность мы придаем этому празднику, мое Рождество должно стоять выше Рождества Райкеров. Наоборот, я мычал в трубку, пусть не согласно, зато вполне дружелюбно. Вдруг Шарлотта сказала, что со мной хочет поговорить Джон. Ладно.

Шмидти, ты придешь к нам на Рождество? Мы поедем в Вашингтон к бабушке: как познакомился с Шарлоттой, я там ни разу не был. Дед с бабушкой очень хотели бы, чтобы ты приехал тоже.

Я сказал ему правду: это выше моих сил (не всю правду, поскольку я не добавил: Даже если бы я этого хотел). Не могу представить, как можно поехать куда-то праздновать Рождество без Мэри. Нет, только не на шумный семейный праздник, не в этом году. Я попросил его не беспокоиться обо мне: я не собираюсь просидеть Рождество в четырех стенах наедине со своими думами. Может, уеду за границу туда, где не бывает Рождества. Это вдруг пришло мне в голову в разговоре, и я сказал. Хороший выход, если придумаю, куда поехать.

Трубку берет Шарлотта. Они определили дату свадьбы — первая суббота июня. Июньская свадьба. Хорошо? Туг я снова прослезился. Она сразу это поняла. Я сказал, чтобы она не обращала внимания — я стал слишком сентиментальным. Мы устроим прекрасную романтическую свадьбу — в это время сад красивее всего. Тонет в свежем цвету. Наверное, сегодня уже пора заботиться о столе и вообще обо всем, что требуется для банкета.

Это удобный момент, чтобы заговорить о доме. Я спокоен, в моей душе не осталось и следа обиды, так почему бы не решить все это сейчас? Она выслушала меня, не перебивая, и спросила: А зачем это нужно? Конечно, такой щедрый подарок, но, с моей точки зрения, он ничего не улучшит, почему не оставить все как есть?

Умная девочка. Я сказал, что дом для меня слишком велик (что неправда — я люблю большие дома), что он угнетает меня (в общем, это так, но какой не будет угнетать?).

Они пошептались, снова зажав трубку. Потом Шарлотта говорит, что они мне перезвонят.

Я налил еще чашку чаю. И на этот раз добавил туда рому.

Следующий разговор начал Джон. Хотел узнать финансовую подоплеку дела. Я сказал, что она проста: Шарлотта получит дом и почти все, что в нем сейчас есть, но когда я съеду, содержать дом и платить налоги придется им. Он спросил, смогут ли они, тем более, что они собрались купить квартиру в городе. Я ответил, что это справедливый вопрос, и они должны все хорошенько обдумать и сказать мне. Ну и на тот случай, если вдруг Джон не представляет себе всей механики налоговых выплат с дарения и за недвижимость и, соответственно, не представляет, что за царский подарок этот дом, я объяснил ему всю схему. Но он тоже умен. Когда ты все это проделаешь, спросил он, не будет ли все нам еще труднее? Нам не нужен собственный загородный дом. Забудь ты об этом пожизненном праве — это ведь не более чем формальность. Мы будем приезжать и уезжать, как сейчас. Когда понадобится, поучаствуем в расходах.

Я говорю ему, что они оба восхитительны и что он должен рассказать мне их денежный оборот. А себе я сказал, что и в самом деле нужно хорошенько просчитать, стоит ли мне упорствовать.

Что ж, дело сделано. Разумеется, я не собираюсь взваливать на них непосильную ношу, но мне кажется, что мой план, хоть и родившийся от злости и отчаяния, на самом деле — наилучшее решение для всех. Если я останусь тут жильцом/дворником/хозяином/отцом/комендантом — или в каком бы порядке ни перечислять эти роли, — будет ли мне и нам всем спокойно? Будь со мной Мэри, все устроилось бы: мы жили бы своей жизнью и не мешали бы жить Шарлотте с Джоном, и никому не пришлось бы идти на жертвы. А какая жертва будет больше: уйти или остаться?