Артур Япин - Сон льва

— Что случилось, девочка? — обеспокоенно воскликнул он. — Дочка, скажи мне, что произошло?

В панике Гала поднырнула под трибуну, и когда увидела, что приближаются его ноги, заползла еще дальше под скамейки. Он нагнулся и стал искать ее в тени под решетками. Она не знала, как объяснить свое странное поведение. Лучше умереть, чем рассказать о хаосе у нее в голове. Она отползла еще дальше, пока ей не преградил путь один из сточных желобов.

— Я хочу все! — услышала она в этот момент крик великанши-блондинки аукционатору. — Мне нравится все, я хочу это все!!!

Садясь на сток, как на ледяную горку, Гала почувствовала, как холод воды проникает сквозь одежду. Задрожав, она перестала бороться. Под ногами аукционеров скользнула во тьму. Сначала ее понесло прямо вниз, но уже вскоре желоба поворачивали налево и направо. Широкими поворотами они несли Галу зигзагами через аукционный зал, освещавшийся вспышками фотоаппаратов. Посередине большого зала она пронеслась по сортировочной территории, между поездами, она могла прикоснуться к изобилию цветочного груза лицом и руками, в воздухе поплыли их ароматы. Зеленые и желтые, пурпурные, фиолетовые, алые и синие лепестки взлетели в воздух. Все больше лепестков отделялось от стеблей и смешивалось с бутонами и уже распустившимися цветами в оттенки такой интенсивности, что девочке пришлось закрыть глаза. В тот момент ей показалось, будто она слетает с ледяной горки и прорывается сквозь все, что она знает, а вместе с цветами в ее голове взорвались все слова.

— Аааа! — закричала девочка с облегчением, — так вот, значит, как они летят вокруг мира!

Так в цветном смерче Гала Вандемберг впервые вошла в мои сны.

Она лежала неподвижно на больничной кровати. В ее густых черных волосах видны были маленькие выбритые места. К ним были подключены электроды, через которые можно было наблюдать за мозговой активностью девочки, фиксирующейся на ролике бумаги, непрерывно появлявшейся из машины.

Доктора считали, что кровоизлияние в мозг у такого маленького ребенка — это редкость, наверное, оно было вызвано врожденной слабостью капилляров либо тромбом в сосудах. Кровоизлияние произошло в левом полушарии и, возможно, было вызвано эпилептическим припадком. Пока Гала не придет в сознание и не сможет рассказать, что она в точности чувствовала, к этому вряд ли можно было что-то добавить.

В первый день около нее сидели отец и мать, рука в руке, слишком напряженные, чтобы дать волю слезам. Они молчали, боясь, что поверхностные слова утешения обнаружат их отчаяние. Когда Гала пережила без осложнений первую ночь, долгие часы, когда Ян и Анна вместе как безумные вслушивались в скрежет самописцев, отражавших на энцефалограмме неуправляемую деятельность в височной доле у Галы, Яну удалось уговорить жену поехать домой, потому что другие дочери тоже нуждаются в ее любви. Сам же он отказывался оставить Галу даже на миг. Два дня он сидел на стуле у ее кровати, не смыкая глаз. Он пропускал через свои руки каждый метр бумаги, появлявшейся из машины, в надежде прочесть мысли своего ребенка. Слой распечаток энцефалограммы был ему уже по колено, когда утром третьего дня он неожиданно встал. Он вышел из больницы и сел в автобус в сторону центра, там он зашел в магазин подарков. Примерно час спустя он вернулся к удивлению персонала на отделение неврологии с огромным цветком из ядовито-желтой пластмассы в петлице и круглым красным клоунским носом.

— Вы же не думаете, — сказал он, — что Лазарь бы воскрес, если бы Иисус не сумел его убедить, что в этой жизни есть еще над чем посмеяться?

После чего он вошел в палату Галы, нежно поцеловал ее в лоб и осторожно шепнул ей на ухо, что она должна поторопиться, потому что ее ждет клоун Август. Не прошло и двух минут, как он с легким сердцем и впервые за пятьдесят шесть часов, заснул, громко храпя из-под клоунского носа.

Еще три долгих недели он не отходил от нее, печальный и потерянный, как артист без публики. Не обращая внимания на слова жены и врачей, он отказывался снять клоунский нос; даже когда ее приходили навещать такие лица, ради которых в обычной ситуации он бы вытянулся в струнку, чтобы произвести благоприятное впечатление. Когда, наконец, пришел попрощаться сам Обадия Догберри за день до своего возвращения в Йель в сопровождении декана факультета, на котором преподавал Ян, они застали профессора истории искусств у кровати дочери, разговаривающим с ее любимым мишкой, который весело помахал лапой мужчинам в тройках. Ян не ответил ни на один из их вопросов, даже тогда, когда его начальник строго сказал, что если он дорожит своей должностью, ему следует немножко попытаться взять себя в руки. Когда посетители засобирались уходить, Ян выпустил на прощание из желтого цветка на отвороте три раза сильную струю воды.

Вскоре после этого самые страшные линии на энцефалограмме успокоились. Дыхание Галы стало сильней, и специалисты уверили родителей, что кризис миновал и теперь она точно поправится. Для этого ей нужен абсолютный покой. Обоим родителям, но в особенности Яну, категорически не советовали присутствовать в палате Галы, и когда выяснилось, что этого недостаточно, решительно запретили. В конце концов Ян кивнул, снял клоунский нос, и так тяжело, держась за руку жены, пошел к выходу из больницы, что портье принял его за больного и отказался вызвать для него такси без разрешения заведующего отделением.

На следующее утро Гала открыла глаза. Она пробыла почти неделю без сознания, но считала, что прошло не более двадцати секунд. Первое, что она заметила, было что-то черное в углу палаты. Солнце светило прямо в закрытые шторы, так что ее чувствительным глазам казалось, будто из ткани струилось белое сияние, и все же чуть правее середины находилось темное чернильное пятно. Как только она смогла делать движения глазами, пятно передвинулось вместе с ними, а когда смогла повернуть голову, оно оставалось все время на одном и том же месте, куда бы она ни посмотрела, всегда немного в стороне, из-за чего она никогда не могла четко разглядеть его контуры. Сначала они, казалось, двигались волнообразно, как будто ее дефект еще полностью не оформился, но через несколько дней они успокоились и осели в виде прямоугольника, маленького черного окошка, за которым впредь всегда будет скрываться кусочек того, на что будет смотреть Гала.

«Ах, — подумала она, когда поняла, что произошло, — как ужасно для папы!»

Держа Галу, у которой ниже шеи не слушалась ни одна мышца, на руках, мама дала волю чувствам. Она покрыла дочь поцелуями и ни за что не желала ее отпускать, даже когда Ян тоже захотел взять на руки свою маленькую девочку. Он прижимал ее к себе, ничего не говоря, долго, крепко, и после того как отпускал ее, брал снова, ненадолго, как будто что-то забыл. И только тогда положил ее на подушки. Он осторожно укрыл беззащитные руки, но до сих пор не мог ничего сказать. Даже когда они садились, и мама рассказывала ей, как они провели последние дни, Ян молчал и нащупывал в кармане брюк цветок и нос, нос и цветок, сомневаясь достать их или не достать. Цветок. Нос. Он не достал. Когда через полчаса старшая сестра пришла предупредить, что родителям пора уходить, он наклонился к Гале.