Генри Миллер - Тропик любви

Потом в наши края начали один за другим забредать люди искусства: поэты, художники, танцоры, музыканты, скульпторы, романисты… всякого искусства, кроме искусства безделья. Все без гроша за душой, пытающиеся питаться одним воздухом, жаждущие самовыражения.

До этого времени единственным писателем, которого я тут встречал, кроме Лилиан Росс, была Линда Сарджент. У Линды было все необходимое для того, чтобы стать писателем, кроме одного, но незаменимого качества — уверенности в собственных силах. Кроме того, она страдала эргофобией [54] Эргофобия — отвращение к труду. Прим. перев. — болезнью, распространенной среди писательской братии. Роман, над которым она работала долгие годы, был, к несчастью, уничтожен пожаром (заодно спалившим и дом) вскоре после того, как она его закончила. Когда я гостил у нее, она показывала мне рассказы и повести, какие законченные, какие нет, но все замечательные. Герои их были по большей части жители Новой Англии, которых она знала девчонкой. Это Новая Англия больше походила на Биг-Сур из легенд — полная насилия, ужаса, инцеста, несбывшихся мечтаний, отчаяния, одиночества, безумия и разочарования. Линда рассказывала эти истории с каменным равнодушием к чувствам читателя. Ее проза была сочной, тяжелой, как бархат, и стремительной, как бурный поток. Все богатство языка было в ее распоряжении. Чем-то она напоминала мне ту странную женщину из Восточной Африки, что писала под именем Исак Динесен. [55] Исак Динесен — литературный псевдоним датской писательницы Карен Кристенс Динесен, баронессы Бликсен-Финеке (1885–1962). Более двадцати лет прожила в Кении, где владела кофейной плантацией. Свои книги писала сначала по-английски, а потом переписывала на датском. Прим. перев. Только Линда была более настоящей, более земной, более леденящей кровь. Должен добавить, она по-прежнему пишет. В последней весточке, пришедшей от нее с одинокого наблюдательного поста высоко в горах, она сообщала, что заканчивает очередную книгу.

Норман Майни, о котором я уже упоминал, был — и остается по сию пору — «еще одним многообещающим писателем», как любят выражаться издатели. Он, конечно, был больше, чем просто «многообещающий писатель». Он обладал задатками фон Мольтке, [56] Гельмут Карл Бернарт, граф фон Мольтке (1800–1891), в течение тридцати лет, с 1858 по 1888 г., — глава прусского и германского генерального штаба, разработавший несколько победных операций над войсками Дании, Австрии и Франции. Прим. перев. Большого Билла Хейвуда, [57] Большой Билл Хейвуд — Уильям Д. Хейвуд (1869–1928), деятель американского рабочего движения, один из создателей (в 1905 г.) и лидеров профсоюзной организации ИРМ («Индустриальные рабочие мира»). Преследовался властями за организацию многочисленных забастовок. Отпущенный под залог после очередного ареста, бежал в 1921 г. в Россию, где и умер спустя несколько лет. Прим. перев. Кафки — и Брийа-Саварена. [58] Жан-Антельм Брийа-Саварен (1755–1826) — французский адвокат, политический деятель и автор трудов по юриспруденции и политической экономии, известность которому, однако, принесли не они, а восьмитомное сочинение, посвященное гастрономии: «Физиология вкуса, или Размышления о совершенной гастрономии, Трактат теоретический, исторический и практический» — не столько учебник по искусству кулинарии, сколько остроумный компендиум занимательных историй и наставлений, анекдотов и сведений всякого рода, предназначенных обогатить застолье помимо изысканных блюд, рецепты которых занимают в книге скромное место. Прим. перев. Я впервые встретился с ним в доме Кеннета Рексрота [59] Кеннет Рексрот (1905–1982), американский поэт, переводчик японской, китайской, греческой и латинской поэзии, эссеист и художник. Всемерно поддерживал молодых писателей-битников и считается одним из их учителей. Прим. перев. в Сан-Франциско. Он сразу поразил меня. Я почувствовал, что этот человек прошел через глубочайшие унижения. Тогда я воспринимал его не как писателя, а как стратега. Военного стратега. «Потерпевшего поражение» стратега, который теперь сделал полем своей битвы жизнь. Таким был для меня Норман — невероятный Норман, которого я мог, да и сейчас могу, слушать бесконечно.

Год или два спустя после первой нашей встречи он появился в Биг-Суре с женой и ребенком, полный решимости написать книгу, которая вызревала в нем уже несколько лет. Не помню сейчас названия той книги, которую он наконец завершил в Лусии, но помню ее аромат. Вполне возможно, что она называлась «Невыразимый ужас этой созданной человеком Вселенной». Название было безупречно, вот только о самой книге нельзя было этого сказать. Жесткая, безжалостная и неумолимая — хтоническая драма, отражающая снящийся кошмар нашего бодрствующего мира.

Ну и попотели же мы над той книгой! Я говорю «мы», потому как, написав примерно половину, Норман стал частенько заходить ко мне за, так сказать, инъекцией. Духовной, разумеется. Стратег в нем вышел на первый план. Оказавшись в патовой ситуации, он призвал на помощь все свое военное искусство — иначе я не могу это назвать. Его армия застыла в красивом порядке, полководческий гений не изменил ему, победа была почти у него в руках, но он не мог сделать или, верней, решиться сделать ход, который принес бы ему победу в решающей схватке.

Я еще не прочел и строчки из его книги, да и он, по правде сказать, не дал себе труда обрисовать в общих чертах ее сюжет. Он говорил о ней так, словно это было сусло. Он не желал, чтобы ему помогали варить пиво: чего он хотел, так это понять суть процесса брожения. Здесь я должен пояснить, что Норман принадлежал к тому типу писателей, которые пишут в час по чайной ложке: фразу к фразе, строчку к строчке, продвигаясь вперед осторожно, с оглядкой, мучительно, трудно. Общая картина ему была ясна и, наверно, хранилась в клетках его мозга, разбитая на геометрически правильные фрагменты, но писать удавалось только судорожными рывками, выдавливая слова по капле. Он не мог понять, почему то, что переполняет его до краев, не изливается потоком. Наверно, он неправильно понимает процесс творчества. Наверно, нужно не взвешивать (на критических весах) каждое слово, а писать без оглядки и все, что придет в голову. Каким образом я умудряюсь писать так быстро и так свободно? Чего он боится, себя ли или сказанного им? Действительно ли он писатель или это ему только так кажется? Способности есть у каждого, и при систематической работе над собой всякий может что-то написать. Но достаточно ли этого? Должно ведь быть что-то еще: огонь, страсть, всепоглощающее стремление. Не следует заботиться о том, хорошая книга получится или плохая. Нужно лишь писать, забыв обо всем. Писать, писать, писать…