Джумпа Лахири - Тезка

Это известие потрясает Гоголя больше, чем он сам мог бы предположить. Теперь ему стыдно за свое нетерпение, он гадает, кто это был — мужчина или женщина? Какая причина побудила этого человека броситься под колеса? Как это произошло? Может быть, он стоял на платформе, вытащил из рюкзака расписание поездов, посмотрел, когда именно подходит этот… И вот он уже идет по рельсам навстречу поезду, приближающийся свет фар ослепляет его… Конечно, из-за задержки Гоголь опаздывает на бостонскую электричку, ему приходится ждать еще минут сорок. Из телефона-автомата он звонит домой, чтобы предупредить отца, но никто не снимает трубку. Он звонит в кабинет отца в университете, но в трубке тоже раздаются длинные гудки. Наконец электричка подъезжает к их станции, и он видит отца, одиноко стоящего на темной платформе в кроссовках и вельветовых брюках, поднявшего воротник шерстяного пальто, кутающегося в связанный Ашимой шарф. Лицо у него бледное, осунувшееся.

— Извини, что опоздал, — говорит Гоголь. — Сколько ты ждешь здесь?

— Я приехал без четверти шесть, — отвечает отец.

Гоголь смотрит на часы — уже около восьми.

— Там произошел несчастный случай.

— Я знаю. Я звонил. А что случилось? Ты не пострадал?

Никхил отрицательно качает головой.

— Кто-то прыгнул под поезд. Где-то не доезжая Род-Айленда. Я пытался тебе позвонить, но телефон не отвечал. Мы стояли в поле целую вечность. Наверное, ждали полицию.

— Я беспокоился.

— Надеюсь, ты не торчал здесь на холоде все это время, — говорит Гоголь и по отцовскому молчанию понимает, что именно так он и поступил. Ему приходит в голову, что отец, наверное, скучает без мамы и Сони. Наверное, он чувствует себя одиноким. Но его отец — из тех людей, что никогда не говорят открыто о своих желаниях, настроениях или нуждах. И они молча идут к машине, забираются в холодный салон и отправляются домой.

Ночь такая ветреная, что машину буквально качает на ходу. Темно-коричневые листья размером с мужскую ладонь летят через дорогу мимо ветрового стекла. Обычно во время таких поездок отец расспрашивает его о занятиях, о том, хватает ли ему денег, о планах на будущее, но сегодня они молчат. Ашок сосредоточен на дороге, Гоголь крутит радио, пытаясь поймать музыкальную волну.

— Я хочу рассказать тебе кое о чем, — вдруг говорит отец, когда они сворачивают на Пембертон-роуд.

— О чем?

— О твоем имени.

— Об имени?

Ашок выключает радио.

— Да, об имени Гоголь.

В последнее время его так редко называют Гоголь, что он уже не бесится, когда слышит это имя. После трех лет существования в качестве Никхила он немного успокоился.

— Для этого была причина, — настаивает отец.

— Ну да, баба, я знаю. Гоголь — твой любимый писатель.

— Не только, — произносит отец, въезжая во двор. Он выключает двигатель и фары, расстегивает ремень, но не двигается с места. — Была еще одна причина.

Глядя прямо перед собой и сжимая руками руль, отец рассказывает сыну о той ночи двадцать девять лет назад и об аварии, которая случилась на пути в Джамшедпур. Он рассказывает о том, как старенькая книга спасла ему жизнь, и о годе физических мучений и полной неподвижности.

Ошеломленный Гоголь слушает его, не сводя глаз с отца. Расстояние между ними — лишь несколько дюймов, но ему кажется, что отец вдруг отдалился от него на целую милю. Как он мог столько лет хранить эту тайну, перенести неимоверные страдания — и молчать об этом! Гоголь представляет себе, как отец, совсем молодой еще человек, садится в поезд, открывает книгу и погружается в чтение, прихлебывая чай, предвкушая общение с дедушкой и бабушкой, а уже через пару часов истекает кровью в искореженном вагоне. Он вспоминает пейзаж Западной Бенгалии, знакомый ему по их поездкам в Индию, представляет себе искалеченное тело отца, застрявшее между обломками полок, среди сотен мертвых тел, и санитаров, несущих его вдоль темно-коричневых вздыбленных вагонов. Он пытается представить себе жизнь без отца, мир, где его не существует.

— А почему ты никогда не рассказывал мне об этом? — спрашивает Гоголь. Его голос срывается, звучит хрипло, грубо, но в глазах стоят слезы. — Почему рассказал только сейчас?

— Да все как-то казалось не ко времени, — растерянно произносит отец.

— Но выходит, ты мне лгал все эти годы. — Ашок молчит, и Гоголь добавляет: — Поэтому ты и хромаешь, верно?

— Это случилось так давно. Я не хотел тебя расстраивать.

— При чем тут расстраивать? Ты должен был мне рассказать.

— Может быть, ты и прав, — соглашается отец, мельком глянув в сторону Гоголя. Он вынимает ключи из зажигания. — Ладно, пойдем домой. Ты, наверное, умираешь от голода.

Но Гоголь не двигается. Он пытается переварить информацию, и он чувствует себя так погано, как будто это он виноват в случившемся.

— Мне так жаль, баба!

Отец слегка усмехается.

— О чем ты? Ты здесь ни при чем.

— А Соня знает?

Ашок отрицательно качает головой:

— Пока нет. Кроме твоей матери, в этой стране не знает никто. Теперь и ты знаешь. Я всегда хотел рассказать тебе об этом, Гоголь.

Звук этого имени, к которому он так привык за двадцать лет своей жизни, вдруг связывается в его сознании с давней трагедией, как будто он носил воспоминания о ней в своем теле.

— Значит, думая обо мне, ты думаешь обо всем этом? — спрашивает Гоголь отца. — Я напоминаю тебе ту ночь?

— Нет, — просто отвечает отец, хватаясь рукой за бок жестом, который до сегодняшнего дня всегда удивлял Гоголя. — Ты напоминаешь мне обо всем, что последовало за ней.

Теперь Гоголь живет в Нью-Йорке. В мае он закончил Колумбийский университет, получив степень магистра архитектуры. Он работает в крупной фирме в центре Манхэттена, занимающейся в основном выполнением международных проектов «под ключ». Конечно, он не так рисовал себе будущую работу — ему всегда хотелось проектировать частные дома и квартиры, заниматься дизайном помещений. Однако его университетский руководитель посоветовал ему не торопиться: мечты сбываются не сразу, вначале надо заработать себе репутацию, а для этого полезно потрудиться в престижных фирмах. И вот он сидит за столом у окна, выходящего на стену соседнего здания, он — член команды архитекторов, проектирующих гостиницы, музеи, головные офисы крупнейших корпораций в городах, где он никогда не бывал: в Брюсселе, Буэнос-Айресе, Абу-Даби, Гонконге. Конечно, он отвечает только за крошечные составляющие общих проектов — лестницу, вентиляционную шахту, окно или коридор. Его разработки никогда не принадлежат ему одному, и тем не менее он чувствует радость и гордость оттого, что после стольких лет изучения теории и выполнения «бумажных» проектов его детища получают реальное воплощение. Гоголь работает допоздна, выходит на работу и в выходные, вычерчивает планы внутренних помещений на компьютере, пишет спецификации, клеит модели из картона по чертежам. Он снимает студию в районе Морнингсайд-Хайтс — просторную комнату с двумя окнами, выходящими на Амстердам-авеню. Вход найти непросто, исцарапанная стеклянная дверь зажата между киоском печати и маникюрным салоном. Но это — его первая отдельная квартира, и после многолетней жизни в общежитии он чувствует себя королем. Впрочем, в комнате так шумно, что, когда он разговаривает по телефону, его часто спрашивают, не с улицы ли он звонит. Коридор превращен в кухню, но она крошечная, так что холодильник пришлось поставить в комнате. На плите чайник, в который он ни разу не налил воды, на кухонном столе — тостер, который он еще не включал.