Джумпа Лахири - Тезка

Родители переживают, что он очень мало зарабатывает, время от времени отец посылает ему чеки, чтобы он смог заплатить за аренду квартиры. Они были против того, чтобы он поступал в Колумбийский университет, надеялись, что он выберет архитектурное отделение Массачусетского технологического института. Однако после четырех лет в Нью-Хейвене он не захотел возвращаться в Массачусетс, единственное место в Америке, которое знали его родители. Он не желал посещать отцовскую alma mater, не хотел снимать квартиру на Сентрал-сквер, где некогда жили его родители. Он не желал ходить по улицам своего детства, приезжать к родителям на выходные и таскаться на бесконечные пуджа и бенгальские вечеринки. Он хотел идти своим путем.

Он предпочел Нью-Йорк, город, которого его родители почти не знали и о котором всегда говорили уважительно-испуганным тоном. Гоголь несколько раз приезжал сюда с Рут, они ходили в музеи, книжные магазины, просто гуляли. В детстве родители возили их с Соней в Нью-Йорк только один раз, и от той поездки у него почти не осталось впечатлений. Тогда они ездили к знакомым — бенгальцам конечно же, — которые жили в районе Квинс, а те устроили им экскурсию по Манхэтгену. Гоголю было лет десять, Соне около четырех. «Давайте поедем на улицу Сезам!» — попросила Соня и заплакала, когда Гоголь, рассмеявшись, сказал ей, что такой улицы не существует. Он смутно помнил, как они проезжали мимо Рокфеллеровского центра, мимо Центрального парка и Эмпайр-стейт-билдинг, и он высовывал голову из машины, чтобы увидеть верхушки небоскребов. Его родители беспрестанно ворчали и жаловались на шум, на обилие машин и пешеходов, на суету Манхэттена. «Да это похуже Калькутты!» — говорили они. А Гоголю хотелось побегать, погулять в парке, он мечтал, что отец сводит его на один из небоскребов, как в Бостоне, когда они забрались на самый верх Пруденшиал-сентер. Но их выпустили из машины только раз, на Лексингтон-авеню, у индийского ресторана, где они пообедали; следующая остановка была около индийского магазина, там мать купила себе несколько сари из искусственного шелка, индийские сласти и домашнюю утварь с разъемами на 220 вольт для их калькуттской родни. По мнению родителей, больше на Манхэттене делать было нечего. Как ему тогда хотелось сходить в Музей динозавров, проехаться на подземке. Но родителям такие развлечения были совершенно неинтересны.

Однажды Эван, один из чертежников, с которым Гоголь дружит, приглашает его на вечеринку. Он говорит, что на квартиру, в которую они идут, стоить взглянуть даже с архитектурной точки зрения, это огромный лофт в районе Трайбеки [18] Название Трайбека (TriBeCa) расшифровывается как Triangle Below Canal — «треугольник под Канал-стрит», придумано в 1970-х годах риелторами, которым нужно было коротко и внятно описать территорию, ограниченную Канал-стрит на севере, Бродвеем на востоке и Чэмберс-стрит на юге. , спроектированный одним из старших дизайнеров их фирмы. Хозяина лофта зовут Рассел, он старый друг Эвана, работает в ООН и много путешествует, в частности, много лет провел в Кении, поэтому квартира обставлена африканской мебелью, а на стенах развешаны настоящие кенийские маски. Гоголь полагал, что там будет человек сто и можно будет прийти и уйти незамеченным, но они с Эваном задерживаются на работе и приходят, когда вечеринка уже подошла к концу. Гостей осталось не больше десяти, они расположились вокруг низкого кофейного столика и доедают виноград с сыром. Рассел оказывается диабетиком, он вдруг задирает рубашку и делает себе укол инсулина в живот. Рядом с Расселом на полу сидит девушка, от которой Гоголь не может отвести глаз. Она перегибается через стол, отрезает приличный кусок бри и намазывает его на крекер. Не обращая внимания на окружающих, она спорит с мужчиной, сидящим по другую сторону стола. Речь идет о фильмах Бунюэля.

— О, да ладно тебе, — повторяет она. — Просто признай, что он гениален!!

Ее голос звучит резко и одновременно кокетливо, и она явно выпила лишнего. Волосы девушки, пепельно-русые, собраны в узел, из которого выбиваются пряди, красиво обрамляющие лицо. Высокий, чистый лоб, широкие скулы, зеленоватые глаза с темным ободком вокруг радужной оболочки. Она одета в струящиеся шелковые брюки капри и белую блузку без рукавов, оттеняющую ее загар.

— Ну а ты что думаешь об этом? — обращается она вдруг к Гоголю.

Когда он признается, что не видел ни одного фильма Бунюэля, девушка разочарованно отворачивается.

Позже, когда он стоит посреди гостиной, разглядывая внушительного размера черную маску, висящую над металлической лестницей, девушка снова подходит к нему. Сквозь прорези узких глаз и кривящегося рта маски просвечивает белая штукатурка стены.

— Хм, в спальне есть штука пострашнее, — говорит девушка, делая испуганное лицо и широко раскрывая глаза. — Представляешь себе, каждое утро просыпаться и первым делом видеть это чудище?

Она говорит об этом с таким знанием дела, что Гоголь невольно задумывается — она что, подружка Рассела?

Они знакомятся. Ее зовут Максин. Она расспрашивает его об учебе в Колумбийском университете. Оказывается, она тоже там училась, в колледже Бернара, на факультете истории искусств. Она прислоняется спиной к колонне, легко улыбается ему, подносит к губам бокал шампанского. Вначале ему показалось, что она значительно старше него, он дал бы ей около тридцати. Однако из разговора выясняется, что разница между ними гораздо меньше и в какой-то период они учились в университете вместе, жили в трех кварталах друг от друга и, скорее всего, сталкивались на Бродвее или в университетской библиотеке. Максин рассказывает, что она работает помощником редактора в издательстве, специализирующемся на книгах по искусству. В настоящее время она редактирует биографию Андреа Мантеньи. Гоголь вспоминает, что этот итальянский художник расписывал палаццо Дукале в Мантуе, и в глазах Максин вспыхивает искра уважения и интереса. Они болтают в легкой, игривой манере, с его точки зрения довольно пошлой и неглубокой. Такого рода беседу он мог бы вести с кем угодно, но Максин обладает одной особенностью, которая покоряет его: она целиком сосредоточивает на нем внимание своих ярких зеленых глаз, заставляя его, хоть ненадолго, поверить в то, что для нее в этом мире существует лишь он один.

На следующее утро она звонит ему сама; в воскресенье в десять Гоголь еще в постели, голова у него раскалывается после многочисленных порций виски с тоником. Он не сразу берет трубку, отвечает раздраженно, думая, что это мать со своими расспросами. По тону Максин кажется, что она встала как минимум часа три-четыре назад и уже успела выпить кофе, позавтракать и проштудировать «Таймс».