Антуан Володин - Малые ангелы

Именно таким образом каждый наррац книги «Малые ангелы» разбивает континуум времени и «предоставляет людям как экстатическое пребывание в более оригинальном измерении, так и падение в измеряемый бег времени» [43] Agamben G. L’Homme sans contenu. Trad, de l’italien par Carole Walter. [Saulxures]: Circe, 1996. P. 163. , из которого Володин выбивает искру, и «от которой огонь разгорится по всей равнине» [44] Наррац 12. С. 83. . Обращаясь вновь к ритму как к первичной структуре произведения искусства [45] Для древних греков ритм являл собой «принцип, дающий начало всему сущему» (Agamben G. Ibid. P. 157–158). , он усыпляет энтропический процесс исторического времени и дает понять, что революционное событие, имевшее место когда-то, все еще имеет свой резонанс.

В соответствии с замыслом Володина, в степи, «там, где на земле остались одни лишь непосильные абстракции, непосильное небо и скупые пастбища» [46] Наррац 25. С. 148. , в ходе постоянно откладываемой казни Вилл Шейдман, подобно Шахерезаде, рассказывает старухам по одному наррацу в сутки, и это превращает его «короткие музыкальные пьесы, чья музыка составляет основной смысл существования» [47] «О малых ангелах». С. 35. , в настоящую «Песнь земли» [48] Впрочем, «Песнь земли» («Das Lied von der Erde») Густава Малера являет собой сюиту из шести Песней, тогда как «Семь последних песен» («Die Sieben Letzte Lieder») Фреда Зенфля состоят все же из семи пьес. . И если степь для старух есть «одно из редких мест на земле, где изгнание еще имеет смысл» [49] Наррац 7. С. 55. , то это значит, что у Володина, как и у Платонова, «тот горизонт, что открыла революция, сливается с горизонтом степи или пустыни» [50] Bailly J.-C. L’evenement suspendu: Sur Andrei Platonov… P. 157. . Потому что степь, простирающаяся до бесконечности, «придающая всему изумительно эпический вкус к жизни и к вечному продолжению жизни» [51] Наррац 17. С. 106. , вдохновляет на сказы. И, слушая «свист, дыхание огромной азиатской флейты и сиплого органа» [52] Наррац 7. С. 55. , которые днем и ночью продувают степь, будучи сами проникнуты «древней душой мира», Шейдман получает возможность взять слово и заставить засиять древний закон революции в пустоте и забвении.

Обретение остановившегося времени революции в созидании (poiesis ), как это делает Шейдман, воспринимается как восхождение к очень древнему времени бытия. Но если наррацы восстанавливают при этом успокоительную гармонию, то это означает, что «эпический вкус к жизни», который в них присутствует, не противоречит желанию успокоиться в вечности; в этом затухании достигаются сокровенные недра, в которых крайности сходятся, и нет никакой иронии в антитезе, которая соединяет, в том же 17 нарраце, свойство степи делать жизнь бесконечной — с требованием Шейдмана права на смерть.

Будучи противоречивыми, эти два желания смешиваются между собой в позиции Шейдмана, суть которой — в жертвоприношении, даре, отречении. Перед лицом смерти, испытывая по отношению к старухам и их убеждениям «нежность, которую ничто никогда не в силах было замутнить» [53] Наррац 22. С. 133. , он начинает сочинять для них наррацы, «выводя [их самих] на сцену, чтобы память [их] сохранилась несмотря на вековой износ и чтобы царство [их] пришло» [54] Наррац 22. С. 133 . Это для них он желает «разрушить всякую [свою] принадлежность к чему бы то ни было и в то же время возможность любого [своего] присвоения» [55] Бланшо М. Неописуемое сообщество. М., 1998. С. 10. и тогда кажется, что в нем образуется пустота: словно в пустой степи, «овеянной отсутствием» [56] Наррац 43. С. 254. чего бы то ни было, на него постепенно снисходит «успокоение пустотой» [57] Наррац 25. С. 151. , — этим черным небытием в «двадцать миллиардов лет» [58] Наррац 25. С. 161. , предшествовавшим его рождению, тоска по которому сопровождает его и не отпускает со времени этого нерадостного события.

В «Возвращении Будды» Всеволода Иванова статуя Будды, которую профессор Сафонов везет в пустыни Казахстана, представляет собой «пустую оболочку; лучше сказать, она и есть сама пустота; естественнейшим образом она сливается с пустыней, в которой ей суждено уничтожиться (а также и с зияющей пустотой, открытой Октябрьской революцией)» [59] Savelli Dany. Une lecture du «Retour du Bouddha» de Vsevolod Ivanov // Slavica Occitania: Presence du bouddhisme en Russie. 2005. № 21. . В «Малых ангелах» Шейдман — не статуя; зачатый фантастическим образом старухами из «обрезков тканей и кусочков разлезшейся корпии» [60] Наррац 6. С. 53. , он скорее похож на неряшливо сработанную куклу. Но он разделяет со старухами жизнь, полную лишений, и из сострадания к ним он становится спутником их вырождения, делающего их неотличимыми от степи; в то время как старухи съеживаются, разоружаются, разлагаются, тело Шейдмана не перестает увеличиваться и разветвляться по инерции, пока не превращается в «отвратительный мясной куст» [61] Наррац 38. С. 231. , не отвечающий более «биологическим нормам» [62] Наррац 43. С. 254. .

Жертвенность превращает Шейдмана в «разновидность гармоники, источающей наррацы» [63] Наррац 32. С. 195. ; его животное вещество изливается из него отвратительнейшим образом, почти как на изображении распятого Христа Маттиасом Грюнвальдом; пробуравленный, он становится театром: мир полностью входит в его внутренности, превращая его в свой отголосок. Услуга, которую он до самой своей смерти оказывает старухам, его манера брать на себя тяжесть их нескончаемой смерти как той единственной, что имеет к нему отношение, — вот что открывает ему двери в мир «открытого человечества» (Бланшо); как и в платоновском коммунизме, это — сообщество, которое вбирает в свою сферу всю совокупность несчастного существования, будь то человеческое или иное. В момент рождения у Шейдмана было уже ощущение, что «физическая граница между [ним] и [старухами] никогда не существовала и не будет существовать никогда» [64] Наррац 25. С. 153. , но с тех пор всякая дихотомия между Я (Мной) и Миром упразднилась. И когда он говорит «Я», невозможно точно понять, кто говорит внутри него: это, например, может быть старая Марина Кубалгай, которая сама, вот уже в течение более двух веков, является носительницей памяти Артема Веселого; затем, помимо его праматерей, это могут быть еще и писатели, такие, как Фред Зенфль или Мария Клементи, или степной жаворонок Арманда Ишкуат, но чаще всего это «популяции анонимных мучениц и неизвестных мучеников» [65] Наррац 17. С. 109. .

«Свобода состоит в жертвоприношении, совершаемом во имя любви», — говорил Тарковский; и в этом смысле Вилл Шейдман есть воплощенная свобода. Посредством метампсихоза, шаманического замещения он вбирает в себя все умирающее человечество «последней стадии рассеяния и небытия» [66] Наррац 22. С. 134. ; с чувством братской любви несет он свою страдающую душу в степь — так Назар Чагатаев несет душу народа джан, который он ведет в пустыню [67] Ср.: «Чего ожидали от Чагатаева эти люди? <���… > тоска их может превратиться в радость, если каждый получит щипаный кусочек птичьего мяса. Это послужит не для сытости, а для соединения с общей жизнью и друг с другом. <���… > оно даст им чувство действительности, и они вспомнят свое существование. Здесь еда служит сразу для питания души и для того, чтобы опустевшие смирные глаза снова заблестели и увидели рассеянный свет солнца на земле. Чагатаеву казалось, что и все человечество, если бы оно было сейчас перед ним, так же глядело бы на него, ожидающее и готовое обмануться в надеждах, перенести обман и вновь заняться разнообразной, неизбежной жизнью» (Платонов А Джан. Указ. соч. С. 209. Гл. 13). ; так Сталкер несет души всех отчаявшихся, которых он ведет сквозь Зону [68] Ср.: «Ведь я привожу сюда людей таких же несчастных, как я, замученных, израненных. Они ни на что больше не надеются — только на Зону! А я могу! А я могу им помочь! У меня сердце кровью обливается, когда я на них смотрю, я от счастья плакать готов, что я им могу помочь. Весь этот огромный мир не может, а я — могу. Вот и вся моя жизнь! И я больше ничего не хочу. А когда придет мне пора умирать, я приползу сюда, на терраску, и последняя мысль моя будет — счастье для всех!» Стругацкий А, Стругацкий Б. Сталкер (Пикник на обочине) // Киносценарии. СПб., 1998. С. 54. . И если атеизм есть один из базовых принципов володинского творчества, весь вопрос все же заключается в том, можно ли признать в герое Володина Спасителя. Благодаря его вслушиванию в голоса, к нему обращенные, благодаря магии его речи он превращает массу горя, которое взваливает на себя, в предмет своих сказаний и создает таким образом род памятника утраченной памяти человечества. Но следует ли из всего этого, что его языковая работа способна предотвратить угасание человеческого рода и совсем близко подступивший конец света?