Антуан Володин - Малые ангелы

В соответствии с прочтением творчества Володина в системе координат Тарковского и Платонова, которое я вам здесь предлагаю, можно было бы ответить на данный вопрос положительно: да, надежда остается. Миссия, которой старухи наделяют Шейдмана, «объяснить тем, кто выжил, что [они] делают здесь, вместо того чтобы лежать в могиле» [69] Наррац 18. С. 115. , инициирует поиск в прошлом того революционного события, которое стало истоком их бессмертия. И он справляется с этой задачей таким образом, что получает обещание нового начала.

И хотя память бессмертных старух, на которой Шейдман замешивает свою прозу, «страдает от провалов и разрывов» [70] Наррац 18. С. 113. , он умеет создавать свои наррацы из того, «что остается, когда не остается ничего» [71] Наррац 48. С. 272. , перемешивая сны и кошмары, которые им привиделись, и предназначая эти образы «внедриться в их подсознание и воскреснуть позже в их размышлениях или снах» [72] Наррац 22. С. 135. . И чтобы материя снов и воспоминаний циркулировала словно по кругу, от подсознания к подсознанию, он ненавязчиво создает зеркальную структуру из сорока девяти наррацев, столь же сложную, как и мысленный монтаж «Зеркала» Тарковского [73] Вокруг 25-го нарраца все остальные наррацы попарно дублируют друг друга. «Все они находятся в очень простом соотношении, — уточняет Володин, — первый наррац содержит мотив, который мы найдем в последнем нарраце; во втором нарраце может зазвучать что-то, мелодия или нота, эхо которой отзовется в предпоследнем нарраце и т. д. В целом, каждый наррац имеет своего двойника» (Wagneur J.-D. Entretien avec A. Volodine: «Tout se deroule des siecles apres Tchemobyl». Op. cit P. II–III). Между тем, простота эта обманчива, потому что, в соответствии с удивительной моделью шаманического путешествия, вдохновенная речь Шейдмана свободно
перемещается через все границы и множество персонажей
и мотивов — тому мы имеем не одно доказательство — также свободно переходят от одного нарраца к другому. Эта зеркальная структура, несколько стеснительная и вытекающая
из принципа неопределенности, действующего во всех книгах Володина, и составляет всю их ценность, преумножая их
воздействие на читателя. Сравнение с принципом монтажа
в «Зеркале» может пролить дополнительный свет на особенности прозы Володина; см. подробнее монографию: Antoine
de Baecque. Andrei Tarkovski. Paris: Editions de l’Etoile/Cahiers
du cinema, 1989. P. 76–80. . И если сама эта материя, словно разлитая по пустой степи, как по экрану, постоянно остается при этом ускользающей, неуловимой, то умственное головокружение, в которое Шейдман ввергает старух — и в которое вовлекает нас Володин, — совершенно незабываемым образом придает ей жизнь, которая только и может вызвать спасительную боль ностальгии, как это и происходит с Башкимом Кортшмазом [74] Ср. в нарраце 19: «Воспоминание о сне, в котором фигурировала Соланж Бюд, распадалось на куски, которые ему более уже не удавалось удержать. Он застывал на месте, но уже почти все исчезло, кроме тоски». .

Достигая в «Малых ангелах» «забвения как прародины сознания» [75] Agamben G. Idee de Pimmemorial // Agamben G. Idee de la prose. Trad, de l’italien par Gerard Mace. Paris: C. Bourgois, 2006. № 24. P. 49. , речь Шейдмана в соответствии с законом революции создает новую жизнь, новую планету. Время казни, которое он отсрочивает, рассказывая свои сорок девять наррацев, напоминает те сорок девять дней, что, согласно представлениям тибетского буддизма, необходимы мертвым, чтобы пройти сквозь черное пространство бардо; и можно понять, что эти «странно незавершенные наррацы» [76] Наррац 22. С. 135. , в которых «неудержимо [возвращаешься] к месту исхода» [77] Наррац 36. С. 221. , есть своего рода мостки к возрождению.

В соответствии с зеркальным построением книги, последний наррац отсылает нас к первому; в развитии текста поступательное движение к концу постоянно дублируется регрессивным возвращением к истокам, и тем самым вся книга словно охвачена вибрацией, как у Тарковского, — тем «латентным состоянием, что служит таким приятным продолжением небытия, [предшествующего рождению]» [78] Наррац 25. С. 148. . Речь, что живет в полой пустоте Шейдмана, создает матрицу, в которую он, затаив дыхание, погружается и в которой исчезает, чтобы сопровождать медленную смерть своих «семнадцати, или двадцати девяти, или сорока девяти праматерей» [79] Наррац 25. С. 148. изнутри («Хорошо тем, кто умер внутри своей матери, — сказала Гюльчатай [сыну своему Чагатаеву»] [80] s Платонов А. Джан. Указ. соч. С. 176. Гл. 5. ). Но еще и для того, чтобы — одновременно — освободить (вовсе не направляясь при том в его сторону) то будущее, что погребено в их стародавнем прошлом. Чтобы навеки воплотить, на далеких небесах человеческого языка, их несвершившиеся мечты и желания, как терпеливый участник восстания, «всегда готовый пробудиться при свете Страшного суда» [81] Agamben G. Idee de la prose. Op. cit. .

Я называю наррацами абсолютно все постэкзотические тексты, я называю наррацами те романические мимолетности, в которых запечатлеваются ситуации, эмоции, волнующее столкновение между памятью и реальностью, между воображением и воспоминанием. Это поэтический ряд, который делает возможным любые грезы как для исполнителей действия, так и для его читателей.

Здесь вы найдете сорок девять прозаических опытов подобного рода. В каждом из них, как на слегка подделанной фотографии, можно увидеть след, оставленный ангелом. Ангелы здесь не слишком значительны, и персонажам от них немного проку. Я называю здесь наррацами сорок девять оформленных картин, на которых в своих блужданиях останавливаются мои нищие и нищенки и мои любимые животные, а также несколько бессмертных старух. Одна из них, по крайней мере, была моей бабушкой. Потому что речь идет также о крохотных территориях изгнания, на которых продолжают существовать, чего бы это им ни стоило, те, кого я помню и люблю. Я называю наррацами короткие музыкальные пьесы, чья музыка составляет основной смысл существования и где те, кого я люблю, могут на мгновение передохнуть, прежде чем продолжить свое движение в пустоту.

А В.

Бессмысленно скрывать от себя истину. Я утратил свои прежние реакции. Теперь я как-то плохо плачу. Что-то изменилось во мне внутри, равно как и вокруг меня. Улицы опустели, больше уже почти никого не осталось в городах, и еще менее — в деревнях, в лесах. Небо очистилось, но все равно оно остается блеклым. Тлетворные груды трупов овеяны многими годами непрекращающегося ветра. Какие-то зрелища еще способны меня опечалить. Другие нет. Какие-то смерти. Другие — нет. Кажется, что я вот-вот разрыдаюсь, но ничего не происходит.