Канта Ибрагимов - Сказка Востока

В этот день был клиент, хоть и жалкий, да и еда была, тоже жалкая, но не так, чтобы с голоду умереть. И она хорошо спала, снов не видела. А наутро испугалась: неужто больше не придет? Как обычно, он явился к вечеру, вновь в лоб поцеловал, взялся узелок развязывать. В этой комнате лишь топчан и маленький столик, на котором две миски еды еле умещаются. Теперь этого стола не хватает, и на топчане еда, а старичок беспрерывно говорит:

— Мне-то много не надо — подаянием живу. Но сегодня пришлось походить по богатым кварталам. Фу, устал. Чем люди богаче, тем скупее на милостыню. Ну, ничего, братья по вере помогли.

Ее комната наполнилась ароматами. Хотела Шадома сдержаться, да не смогла, обеими руками набросилась на еду.

— Не торопись, не торопись, — заботится о ней старичок. — Мясной плов позже съешь, — он бережно достал из кармана маленький коробок, посыпал плов каким-то порошком. — Это ныне тебе полезно, с трудом достал, — шепчет он, думая, что она не знает вкус маковой росы, которой ее щедро кормили в стане Тамерлана.

Когда старичок ушел, Шадома не помнит: уже спала. А проснулась — тревога на сердце: всю ночь странные сны. И о них спросил ее старичок, вновь придя.

— Ты хочешь стать великой? — изумлен пришелец.

— Я хочу жить! — твердо ответила Шадома.

— Ты хочешь мстить?

— Я хочу хорошо жить.

— Что значит «хорошо жить»? — Шадома, склонив голову, молчала. — Вот я весь мир пешком обошел. Никогда денег не имел и сейчас ничего не имею, но считаю, что хорошо живу, ибо скоро здесь вечный покой найду.

— А почему именно здесь? — перебила его Шадома.

— Здесь я родился.

— И я домой хочу!

— М-да, — задумался старичок. — Дома-то и родных у тебя, небось, нет.

— Я хочу жить, — теперь нет в ее голосе твердости, вновь уныние.

— Человек — там, где он сам себя поставил.

— Это слова зажравшейся свиньи, — сузились губы Шадомы.

— Хе-хе, ты где-то права. И, как сказал Всевышний, хвала ему: «Человек получит то, к чему он стремится». Так к чему ты стремишься, дочь моя?

— Выйти отсюда! — резок ее голос.

— Тс-с, — успокоил ее старичок. — Это правильно и похвально. Но как?

— Помоги мне!

— Всего два пути. Один ты отвергаешь — хочешь жить. Второй — выкуп. У меня таких денег нет, и попрошайничеством я не наскребу, да и иного не умею. Как же нам быть?

— Помоги мне, помоги! — молит Шадома, и слезы текут ручьями.

— Обветренное, испещренное глубокими морщинами лицо старичка на вид бесстрастно, лишь узкие блеклые глазки бегают:

— Дай мне подумать, — после долгой паузы вымолвил он и торопливо ушел.

На следующий день старичок пришел раньше обычного, еды мало принес, и зелья вовсе нет, а сам озабочен:

— Шадома, дочь моя, — вкрадчиво тягуч его по-старчески хриплый голос. — Твои глаза еще сильнее блестят. В них ненависть. Ты хочешь жить, чтобы мстить. А это плохо. Поверь, Бог всех накажет, а ты смирись, покайся, очисти свою душу и тело, и тебе ста.

— Что ты несешь, блудливый старик! — Шадома вскочила. — О каком очищении ты говоришь?! Здесь, в самом гнусном месте! — она перешла на крик, истерику. — Вон! Пошел вон, негодяй! Ты противен, как и твоя вера!

Дверь распахнулась, на шум вломился здоровенный чернокожий охранник.

— Ничего, ничего, — бросился к нему старичок. — Это мы так забавляемся: — Выпроводив охранника, он склонился было над рыдающей девушкой, она жестко пнула, да так, что он полетел к той же двери, застонав, ушел.

Всю ночь и следующий день Шадома не спала, скулила, как запертая в клетку волчица. К ней никто не зашел, ее совсем не кормили, и к вечеру, мучаясь, — придет — не придет, ее обуял крепкий сон. И она не слышала, как старичок пришел, как разложил еду, от которой шел аромат восточных специй, и лишь когда он стал гладить ее голову, она открыла глаза.

— Вставай, дитя мое, — он поцеловал ее в лобик. — Поешь, пока манты теплые. Уф, устал. Народ скупой, еле на вход вымолил.

— А раньше как находил? — все-таки злость в ее голосе.

— «Раньше» — не каждый день, — лукавство в глазах старика, — да и знаешь — на дурное всегда деньги находятся, — тут он тяжело вздохнул. — Но я тебя прошу — это забудь. Прости старика: перед смертью пытался наверстать упущенное. Оказывается, всему свое время. А ты ешь, ешь, тебе надо жить.

Это прозвучало словно команда, и она с небывалой жадностью набросилась на еду.

— А ты молодец, — глядя на нее, произнес старичок. — Сила есть: вчера пнула — еле хожу, и аппетит отличный, это очень хорошо.

Шадома молча поглощала пищу.

— Слушай, доченька моя. Я из тех, кто шел по жизни налегке, а не с тяжелой ношей. И я никогда не печалился, потому что у меня нет того, чья потеря опечалила бы меня. Но под конец жизни я пожалел, что у меня нет детей, и, не имея иной возможности, я стал надеяться, что хотя бы одалиска от меня забеременеет.

— Что? Кхе-кхе, — Шадома поперхнулась.

— Ты ешь, ешь, — погладил ее руку старичок, стал продолжать. — Я думаю, Бог услышал мои молитвы, послал мне тебя, дочь моя. Я виноват перед тобой и очень страдаю.

— Из-за меня страдать не надо, — вскипела она, тут же виновато потупила взгляд. — Прости. Ты для меня и так много сделал: к жизни вернул.

— Это не жизнь, дочь моя, это не жизнь, — впервые слезы потекли по его лицу.

— Успокойся, поешь со мной, ты ведь, наверное, голодней меня, — теперь Шадома принялась о нем беспокоиться.

— Нет, нет, — отпрянул старичок, но после очередных уговоров сдался: — Да, совместная трапеза — счастье.

— Да, — угрюмо согласилась Шадома, — мы дома всегда вместе обедали, и это было такое счастье.

— Дочь моя, что прошло — прошло, нельзя склеить разбитое, надо дальше жить.

— Как здесь жить?

— Ты ведь права, дочь моя. Всевышний, хвала ему, сказал: «Если бы Я не сдерживал одних людей посредством других, то земля пришла бы в расстройство». Значит, мы должны бороться.

— Как? — беспомощность в голосе Шадомы.

— Слушай меня внимательно, — совсем близко придвинулся к ней: — Я человек жалкий, старый, нищий. Но я обошел весь мир, много чего повидал, много чего знаю и, думаю, чем-то тебе помогу.

— Помоги! — взмолилась Шадома.

— Знай, дочь моя. Ближе всего — смертный час, который я ежеминутно жду. Дальше всего — надежда, к которой ты придешь. Ты станешь великой и богатой, ты расквитаешься за все и о многом пожалеешь. Но ты этого хочешь.

— Хочу, — перебила она его.

— Так вот, помни, и сейчас, раз и навсегда, реши, — этот путь мерзкий и подлый, долгий и коварный, тяжелый и безрезультатный. Это путь к славе и к власти!.. Ты согласна?

— У тебя есть клад? — нотки иронии в ее тоне.

— Хе-хе, шутишь? Это хорошо. А клад есть — это ты.

— Ха-ха-ха, жалок твой клад!

— Молодец! Вот так: «Радуйся тому, что Он нам даровал». Не грусти. Он даровал тебе неземную красоту, которая уже в твоих глазах, и мой опыт, который я передам тебе. Слушай. Вот пища — это основа, ключ и к благу, и к злу. Вот этим ключом мы и будем пользоваться. Ты помнишь сказку «Тысяча и одна ночь»? [119] Памятник средневековой арабской литературы, сборник сказок, сложенных в X–XIII вв. (рукописи относятся к ХVIII — ХIХ вв.). В ней есть история о том, как царь влюбился в жену своего визиря, «обладательницу красоты и прелести». Отправив сановника инспектировать отдаленные области, царь явился в его дом и признался жене визиря в своих чувствах. Женщина оказалась не глупой, она принесла царю книгу с увещеваниями и наставлениями, чтобы царь почитал ее, пока она приготовит кушанье. Царь стал читать книгу и нашел в ней изречение, которое удержало его от прелюбодеяния и сломило его решимость совершить грех. А женщина приготовила множество блюд и поставила на стол. И начал царь есть из каждого блюда по ложке, а кушанья были разные, но вкус их один. Царь удивился этому, молвил: «О женщина, я вижу, что блюд много, а вкус один». И женщина ответила: «Да осчастливит Аллах царя! Это — сравнение. В твоем дворце сотни наложниц разного рода, а вкус их — один».