Валерия Перуанская - Кикимора

Талант, конечно, талантом, без него – никуда, но и должной настойчивости она не проявила, подумалось сейчас. Посылала стихи несколько раз, с большими притом интервалами, в разные редакции, столько же раз получила обратно вместе с безразлично вежливыми, а то и надменными отповедями, подписанными неизвестными лицами «по поручению». Однажды лишь какой-то «по поручению» слегка обнадежил: что-то, мол, проглядывается, учитесь, трудитесь, совершенствуйтесь, тогда опять присылайте... Она это дело и бросила – посылать, хотя совету «учиться и совершенствоваться» старалась следовать...

...Вместе со всеми Анна Константиновна пошла назад к автобусу и только стала в него забираться, как ощутила чью-то поддерживающую руку на своем локте. В этом любезном жесте она сразу угадала соседа, хорошо, по-старинному еще, воспитанного. Постаралась не замешкаться неуклюже в двери, а попроворней войти. От смущения это ей не совсем удалось, и она, усевшись на место, должна была потратить некоторое время, чтобы унять неизвестно отчего возникшее волнение.

Экскурсанты собирались уже не разрозненными, как недавно, одиночками и группками, а заметно спаянные общими интересами и впечатлениями. Пожалуй, только семья с мальчиком не вливалась в нарождающийся на короткий срок коллектив, да вот Анна Константиновна с соседом держались от всех в стороне, но близко друг к другу, что ей было почему-то приятно.

Автобус тронулся и поехал. Девушка-гид, уняв по-ребячьи расшумевшихся подопечных, опять повела заученную речь об улицах и памятниках столицы, а у Анны Константиновны внимание как бы раздвоилось, одной стороной обращенное к экскурсии, а другой к соседу, каждое движение которого невольно ловила, а каждого слова ждала, озабоченная ответить впопад, чтобы показать себя интеллигентной женщиной, кое-что – и не мало! – знающей и из истории и из литературы. Потому что он, судя по беглым словам и замечаниям, был именно таков: интеллигентным не по шляпе, а по образованности и пониманию. Анна Константиновна подумала: не профессор ли?

На следующий раз они уже вышли вместе и остановились слушать и глядеть рядом. Да так дальше и пошло, словно не случайно оказались на одном сиденье в автобусе, а сговорились заранее. Когда же на смотровой площадке перед университетом экскурсовод позволила передышку от своих рассказов, отпустив погулять и полюбоваться открывающейся оттуда дивной панорамой Москвы, то сосед, ставший за короткое время Анне Константиновне приятным и симпатичным, предложил познакомиться и первый представился: – Антон Николаевич Скворцов.

Анна Константиновна тоже назвалась, однако без фамилии, которую не любила, но он удовлетворился именем-отчеством.

«Анна» и «Антон» – хорошо как соседствует, поймала себя на глупой мысли Анна Константиновна. И имя Антон какое славное, связывается сразу с Чеховым, с одним из самых милых и дорогих ее сердцу периодов истории российской словесности...

– Вы ведь москвичка? – с утверждением в голосе спросил Антон Николаевич.

Она польщенно кивнула и поинтересовалась, как он угадал.

– Да вот видите, угадал, – улыбнулся он.

Когда он улыбнулся, Анна Константиновна еще одно поняла, почему не подходит к нему слово «старик», хотя был он в возрасте, близком – с той или другой стороны – к семидесяти. Причина эта была – зубы. Не вставные, которые сразу лишают человека естественности и больше морщин старят, а свои, хотя и с несколькими металлическими коронками.

Анна Константиновна высказала ответное предположение, что и он к Историческому музею приехал не с вокзала и не из аэропорта.

– Нет, – посмеялся он. – Пешком пришел. Я живу в центре, на улице Огарева.

– И я раньше в центре жила, в Сивцевом Вражке, – поделилась Анна Константиновна. – Пока дом не сломали . – Жизнь в центре Москвы тоже их как-то в ее глазах сближала.

Ей еще много о чем хотелось у него спросить. Как, например, он, солидный пожилой мужчина, дошел до жизни такой, чтобы с экскурсиями по Москве кататься? И какая у него семья? Есть ли жена? Дети? Кто он по профессии? Работает ли? По возрасту не должен бы уже, но вид у него был не пенсионерский (обычно несколько распущенный или устаревший по одежде), – напротив, собранный и даже щеголеватый, как у человека, не расставшегося с профессиональным делом. Пришлось, однако, подавить любопытство, а обратить внимание Антона Николаевича на удивительные, нежные и тонкие, как – помните? – у Писсарро, краски весенней Москвы и кажущуюся отсюда обманную ее тишину и пустынность. Он поддержал, развил это наблюдение (оказалось, что импрессионистов оба знают и любят), а потом они замолчали, любуясь излучиной Москвы-реки и легкой дымкой, окутавшей начинающие зеленеть деревья на крутом склоне Ленинских гор, и так же молча, как бы углубившись в себя, пошли на зов экскурсовода к автобусу.

Там уже весело толпились у дверей совсем обвыкшие попутчики, мальчуган и тот разбаловался, не шел на свое место, куда его через окно зазывали родители, а прыгал перед ними на асфальте и дразнил.

Они остановились, пережидая сутолоку.

– Вы принадлежите к тем редким женщинам, – вдруг сказал он, – которые умеют не только говорить, но и вовремя молчать, – и привел Анну Константиновну этими словами в ужасное замешательство. В груди и даже в животе у нее замерло и похолодело, как бывает от эфира. Она не нашлась с ответом и глаза побоялась поднять, проверить, к ней ли слова относились. Лишь погодя с усилием промолвила:

– Нам тоже пора.

Уже сидя в автобусе, чувствуя его плечо тесно к своему, она искала подходящий ответ, хотя понимала, что безнадежно с ним опоздала. Надо было ответить, что как раз говорить она не мастер, а молчать-то всякий умеет, не велика заслуга. Но так ничего и не сказала.

Автобус мчал их назад к Историческому музею, где предстояло прощание. К этому моменту она подготовилась: «Очень приятно было с вами познакомиться. Я желаю вам всего хорошего. Может быть, судьба еще когда-нибудь сведет нас, До свиданья».

Он шел к выходу впереди нее. Остановился около девушки-гида, поблагодарил «за прекрасную экскурсию» и поцеловал руку, от чего у той по лицу разлилась краска смущения. Анна Константиновна тоже, проходя мимо, сказала «спасибо». Антон Николаевич поджидал ее около дверей, чтобы помочь спуститься. Она ступила на тротуар и открыла рот произнести заготовленное, но он опередил:

– Не пойти ли нам пообедать? Третий час. Самое время. – И посмотрел выжидательно.

– Так ведь народу сейчас битком, – растерялась она, пытаясь вспомнить, что надела сегодня под плащ. Плащ у нее был как раз очень приличный, новый, удачно по размеру, фасону и цвету купленный, а платье напялила первое попавшееся, неотглаженное – не рассчитывала где-нибудь раздеваться. Нет, в этом платье никак нельзя.