Марико Коикэ - Без аккомпанемента

В доме было шесть комнат: помещение для занятий музыкой со звуконепроницаемыми стенами, за ним следовала застекленная терраса, столовая, теткина спальня, маленькая комнатка размером в четыре с половиной татами, все убранство которой составлял единственный комод из дерева павлонии, гостиная… и все.

Мне выделили гостиную, которая располагалась сбоку от прихожей. Несмотря на название, эта комната уже давно стала неким подобием кладовки, где без разбора громоздились старые вентиляторы, подарочные коробки из-под напитка «Кальпис» [12] «Кальпис» — популярный прохладительный напиток на основе молочной сыворотки. и прочая дребедень, поэтому тетка сказала, что будет только рада, если я займу эту комнату.

Комнатка оказалась очень даже неплохой. Размером в шесть татами, европейского типа и очень светлая благодаря окнам, обращенным на восток и на юг. Вдобавок, с южной стороны к комнате была приделана небольшая крытая терраса. Летом, в послеобеденные часы на такой террасе должно быть очень приятно читать книги, устроившись в плетеном кресле. Самое главное, что эта комната не соединялась ни с какими другими, что в определенной степени ограждало мою жизнь от теткиного вмешательства, и это было очень кстати.

Восточное окно, сделанное в виде эркера, выходило на тот самый сарайчик. Ветхое строение, притаившееся за газоном и цветочными клумбами, при долгом рассматривании начинало казаться абсолютно чужеродным окружающему пейзажу, поэтому я решила никогда не открывать это окно и для верности положила на подоконник высокую стопку книг и тетрадей. Прямо за окном рос куст гортензии. Иногда по вечерам, в бликах фонаря, висевшего у ворот, листья гортензии рисовали на оконном стекле причудливые, слегка размытые тени. Словно нечто белое и зловещее, паря в воздухе, пыталось заслонить собою окно.

По моей просьбе тетка завесила это окно плотными шторами. Причину я ей объяснять не стала.

В общем, так начался мой последний школьный год. Каждое утро я вставала вовремя и отправлялась в школу, а вечером возвращалась к тетке, как и было велено, не позже семи часов. Правда, при этом я почти никогда не высиживала положенные шесть уроков. Примерно раз в три дня мы с закадычными подругами Джули и Рэйко, заранее сговорившись, уходили из школы пораньше.

«Уйти пораньше», разумеется, не означало написать соответствующее прошение на имя классного руководителя и тихо вернуться домой. С нами, самыми трудными ученицами во всей школе, чьи имена, как я полагаю, были занесены в черный список городского комитета образования, даже при честном соблюдении всех формальностей никто и разговаривать бы не стал.

На самом деле это означало попросту сбежать с уроков. Наша школа, прямо как какая-нибудь тюрьма, сзади упиралась в невысокую гору, так что войти и выйти из нее можно было только через одну дверь. К тому же путь за пределы школы лежал мимо окна учительской, где всегда сидела пара церберов, которых невозможно было миновать незамеченным, даже согнувшись в три погибели.

Убежать из школы можно было только одним способом: вскарабкаться на гору позади школьного здания и по ее гребню дойти до дороги, по которой ходили автобусы. Не обращая внимания на задравшиеся юбки, мы, подобно скалолазам, взбирались вверх по заросшему травой склону. Рэйко, самая неспортивная из нашей троицы, каждый раз карабкаясь на гору, начинала издавать тонкие протяжные стоны, по звуку напоминавшие голоса маленьких девочек из театра Кабуки. Нам с Джули приходилось тянуть ее за руки, только бы она не кричала.

До автобусной остановки мы добирались минут за двадцать, а то и больше. После этого хлопали друг друга по юбкам, чтобы отряхнуть приставшие к форме сухие травинки и кусочки земли, и садились в автобус, который всегда приходил полупустым. Мы плюхались на последнее сиденье и пронзительным визгом отмечали успешный побег из ада.

Наши одноклассники хранили молчание, даже тайком ничего не сообщая учителям. Наверное, они просто находили в этом очередное развлечение. Среди них были как те, кто помогал нам устраивать побеги, так и те, кто держал пари, как скоро нас вызовут к учителю и отстранят от занятий.

В ту пору мы из кожи вон лезли, чтобы совершить нечто такое, на что другие не способны. Многих приводил в возмущение наш ребяческий героизм, зато уж скучать мы им точно не давали. Это я с уверенностью могу заявить даже сейчас.

Мы без сомнения были актерами, безостановочно игравшими спектакль, который, как нам казалось, никто кроме нас сыграть не может. Спектакль, построенный на слепом отрицании всего, что могло бы характеризовать нас как девочек из хороших семей, образцовых старшеклассниц или просто паинек. Лишь много позже мы поняли, что это был всего лишь спектакль. А тогда нам даже в голову не приходило, что мы играем. Самые дурацкие вещи казались абсолютно серьезными. Все это продолжалось недолго, но я до сих пор не без некоторой гордости вспоминаю о том периоде моей жизни.

Сбежав из школы, мы как правило отправлялись либо в парк, либо в студенческую столовую университета Тохоку, либо в джазовое кафе. В парке почти каждый день проходили какие-нибудь сходки, в студенческой столовой можно было на удивление дешево поесть, а в джазовых кафе — встретить знакомых студентов и старшеклассников. Они могли в мельчайших подробностях рассказать нам, как организовать школьный митинг, как напечатать агитационные листовки или на что нужно обращать внимание, когда произносишь речь с трибуны. Парни из различных фракций левого движения зазывали нас на свои собрания, и иногда мы в самом деле на них ходили, а порой даже показывались на заседаниях разных кружков.

Мы много болтали и много спорили. Так много, что иногда даже забывали о времени.

Сейчас мне уже и не вспомнить, о чем же я так увлеченно с ними болтала. И правда, о чем? Что я хотела сказать? К чему взывала?

Война во Вьетнаме, договор безопасности… Проблема Окинавы… Время от времени в Сэндай наведывались разные деятели из Токио и вели среди нас организационную работу. Проводились песенные фестивали, митинги, уличные демонстрации… По собственной воле окунувшись в закрученный этими людьми водоворот событий, я начала говорить, как они, совершать похожие действия и писать похожие фразы. Все, что я делала — это подражала им, подобно маленькой обезьянке.

На самом деле мне были глубоко безразличны и Вьетнам, и договор безопасности, и Окинава. Так же безразличны, как Маркс, Сталин и революция. Я не собиралась посвящать себя ни политике, ни революционному движению. Я ненавидела эти кичащиеся собственной эрудицией компании, в которых велись одни и те же бессодержательные дискуссии. Ненавидела девушек, которые влюблялись в студенческих активистов, а потом, приняв свою влюбленность за идейную общность, носили запертым на баррикадах возлюбленным приготовленную собственными руками еду, нарочно надевая для этого одежду погрязнее.