Виктор Мартинович - Сфагнум

Выпрыгнули и кинулись ощупывать лежавшего. Он выглядел целостно, отделенных от тела конечностей не наблюдалось. Мужчина действительно лишь чудом не угодил под трактор — от коленвала его отделяло меньше метра. В ответ на ощупывания тот, не открывая глаз, вытянул перед собой правую руку с уверенно сделанной, крепкой дулей.

— Жывы! — с удивлением сказал водитель. — Странна, што яго никто да нас не пераехал!

— Ебаныуротхулинадаидиценахуй, — нечленораздельно выкрикнула фигура.

— Мужик, ты здоров вообще? — вежливо уточнил Шульга.

— Нахуйидзицехуливратемнувшинахуй! — не раскрывая глаз поддержал разговор лежащий. Он был сильно пьян.

— Давайце яго з дароги снесем у хату.

Они взяли лежащего под мышки и, как тюк, понесли во двор стоящего рядом дома. По пути несомый обмочился и сразу вслед за этим брыкнулся, больно ударив Хомяка ногой под дых. Тот, не отпуская ног пьяного, быстро нанес ему тычок носком кроссовка в область почки. Тот выгнулся, но промолчал. В окнах дома горел свет. Шульга внезапно узнал этот дом, узнал эти занавесочки, узнал яично-желтый свет лампы и даже мелькнувшую за занавесочками тень.

— Не, мужики. Не понесем его туда.

— Чаго? — удивился тракторист.

— Не надо его в дом, — попросил Шульга, — он же обоссался. Давай его тут, на лавке, возле колодца.

Они уложили спящего на лавку, тракторист попрощался с ними и умчался прочь на своем дьявольском агрегате.

— Чего не в дом? — вполголоса спросил Хома.

— Это батька Настин, — объяснил Шульга. — Пусть полежит, проветрится. Вдруг в доме парить начнет, руки зачешутся.

Он не стал объяснять, что боялся не только за девушку, но и самой встречи боялся, спонтанной встречи с быстрыми объяснениями, объяснениям как бы между прочим, — почему не пришел утром, почему исчез, и все это — на фоне того, что нужно уложить пьяного отца, а рядом Хомяк, да еще тракторист.

— Так давай грохнем дядю! — весело предложил Хомяк. Ему нравилось бить пьяных, — отмудохаем до синевы, чтоб он завтра кровью проссался, а послезавтра в холодец сыграл!

— Ты сдурел? Говорю же, отец Настин! — рыкнул Шульга. У калитки дома ждала баба Люба.

— Куды исчэзли? — строго спросила она.

Шульга хотел привычно соврать про камволь, но прикусил язык: с бабой Любой такие примитивные ходы не срабатывали.

— В Глуск ездили. В Лесохозяйственное училище поступать, — объяснил Шульга.

— И што, узяли? — недоверчиво вскинула голову баба Люба.

— Не. Не взяли. Экзамен по медведевистике провалили, — Шульга быстро подмигнул Хомяку. — В следующем году учебники про медведей почитаем и опять будем поступать.

Баба Люба удовлетворенно кивнула: она была убеждена, что городские в такие серьезные заведения, как лесохозяйственное училище, поступить не могут. А если даже и поступят, то будет от этого только мор, неурожай и пожары.

— А дзе дружок ваш?

История Серого была настолько удивительна, что Шульга решил рассказать ее почти правдиво.

— Он себе подружку нашел.

— У Глуске? — хлопнула в ладоши потрясенная баба Люба.

— Нет, в Октябрьском.

— Только у нее муж есть! — встрял Хомяк, которому наконец удалось сказать гадость про очаровавшего его человека.

— А як зовут?

— Пахом, — ответил Шульга. — Не подружку, мужа.

— Пахомава рассамаха?! — встревожилась баба Люба. — Ах ты ж лярва! И вы яго там з этай русалкай кинули?

— С какой русалкой? Хорошая девушка. Прилежная, — тепло улыбнулся Шульга.

— Што вы к ней палезли? Яна ж русалка, не чэлавек! — вскрикнула баба Люба. — Выглядзит, как чэлавек, но — не чэлавек! У нас все к ей не падходзят на дзесяць шагоу, баяцца! И мамка у ней такая ж была! Чаго вы пашли?

— Нас муж позвал. В гости, — Шульга изо всех сил пытался трансформировать дикую сделку, заключенную Серым на развалинах таверны, во что-то приличное.

— Яна русалка, панимаеце? Не такая, як у сказках, а настаяшчая. Што пра их мая баба казала — што кагда-та дауным-дауно, да рэвалюцыи, русалки были абычными девушками, толька тапелицами. Из-за няшчастнай любви утапилися. И з тых пор стали русалками. Раждаются на свет, памирают, как людзи. Толька — русалки. Ну, так старые людзи гаварыли, но я думаю, эта ерунда, забабоны и суеверыя! А вот што точна вам гавару, так это што русалка мужыкоу са света сжывае! Пахом яшчэ тры года назад не пиу, не курыу дажэ! С армии прышол, хату паставил. А як яна с им жыць начала — трапачка адна асталась ад Пахома. Инвалид он тепер! Пье не устае!

— Нет, вы не правы, баба Люба, — мягко остановил ее Шульга. — Мы, наверное, о разных людях говорим. Там другая ситуация: он — алкаш, унижает ее, вы б знали, что только с ней делает. А она — ангел, терпит молча. Плюс на ней все хозяйство.

— Дык друг эты ваш с ей астался? Вой-вой! — запричитала баба Люба. Она перекрестилась сложным крестом: помимо четырех привычных точек, к которым прикасаются при наложении крестного знамения, она ткнула собранной в щепоть ладонью в свои губы, плечи, щеки и бедра.

— Главное, што б он с ей не любился, — сказала она строго. — Если не выдзержит, если ана ево заташчыт пад адзеялы, усе — не спасем вашэва прыяцеля.

— У него презерватив есть, — криво усмехнулся Хомяк.

— Ты полыбься яшчо! — передразнила его баба Люба. — Вы не у горадзе! Тут вас анальгин не спасет!

Причитая, она вышла из хаты.

Глусский райисполком располагался на главной площади города Глуска рядом с пугающе-непонятным плакатом «Биоразнообразие — это наша жизнь». Плакат изображал шагающего по полю аиста, брезгливо несущего в клюве лягушку. Семантика плаката была настолько широка и туманна, настолько легко обратима как в области, связанные с борьбой с врагами (лягушка), так и в темы, завязанные на продолжение рода и жизни на Земле (аист), что хулиганы боялись осквернять плакат, а заезжие любители граффити предпочитали покрывать тэгами заборы и административные здания. На третьем этаже Глусского райисполкома находился кабинет председателя, украшенный китайским искусственным камином с подсветкой из рубиново-красных лампочек. Стены кабинета были отягощены тремя помещенными в рамки грамотами победителя районного конкурса «За духовное возрождение», живописным полотном, изображающим красоту глусского края в гуаши, пол — украшен роскошным ковром с государственным гербом. Кроме того тут находился массивный офисный стол и коллекция вересковых трубок, которые никогда не разжигались, но призваны были подчеркнуть глубокомыслие хозяина кабинета. Был тут и пенополистироловый глобус, вмещавший до шести бутылок виски.

В кабинете председателя Глусского райисполкома сидели председатель Глусского райисполкома Петриков и председатель Глусского совета депутатов Степаненя. Они были погружены в задумчивость, возможно — оттого, что только что ознакомились с содержимым глобуса-бара.