Иэн Бурума - Ёсико

— Конечно, — говорил он, — в наших книгах по истории есть темные страницы, но разве мы не можем использовать что-нибудь из сегодняшних дней, дать какую-то надежду будущее? — Его лицо засветилось блаженством, как у провидца. — Как насчет «Свет после мрака», или «После тьмы — освобождение», или… — Здесь ему пришлось призадуматься. — «Выученные тяжелые уроки жизни»?

Все эти предложения Хотта отвергал, не забывая при этом все время благодарить Мерфи за его замечательные советы. Не для того он сопротивлялся японским милитаристам, чтобы стать лизоблюдом у американцев.

— Знаете, как я получил этот шрам? — спросил он как-то днем, выставив на обозрение левую щеку. Раньше я этого не замечал, а тут ясно увидел розоватую полосу, убегавшую от уголка левого глаза к краю челюсти. — Маленький подарок от нашей Тайной полиции. Лишь за то, что я не попрал свои самые глубокие убеждения.

Поэтому название таким и осталось — «Время тьмы».

На самом деле это был обычный документальный фильм, построенный почти по тому же принципу, что и фильм Капры «Знай своего врага», разве что еще нелицеприятнее. Используя почти те же хроникальные кадры, что мы отбирали для нашего фильма: Нанкинскую резню, бомбежки Шанхая, атаки камикадзе, — «Время тьмы» зашел гораздо дальше, обличая самого императора Японии в разжигании войны. Помню один удивительный эпизод: фото императора в военной форме медленно растворяется, превращаясь уже в послевоенную его фотографию, на которой он, в костюме и галстуке, кротко смотрит в объектив, точно присмиревший бюрократ, пока актер, читавший текст от автора, сообщает нам, что народ Японии хочет предать военных преступников суду.

Как-то вечером в Токио я упомянул имя Хотты в разговоре с Ёсико. Это было после ее концерта для солдат союзных войск в театре «Хибия». Конечно же свободных мест не было. В первой половине представления Ёсико, одетая сначала в красное, потом в белое и, наконец, в голубое кимоно, пела японские песни, вроде «Песни яблока», очень популярной в те дни, и «Токио буги-вуги». Но настоящий шквал аплодисментов она сорвала, когда после антракта вышла на сцену в облегающем шелковом платье с рисунком из цветков сакуры и затянула: «I get a kick out of you…» [40] «Ты ударяешь мне в голову» (англ.) — песня Коула Портера из бродвейского мюзикла «Все проходит» (Anything Goes, 1934) о ветреной красотке, не то летящей с любовником в самолете, не то принимающей с ним кокаин. Парни в зале просто выпали в осадок и заорали в ответ: «We get a kick out of you too, baby!!» [41] И ты ударяешь нам в голову, детка! (англ.) Я засомневался, верно ли она выбрала репертуар, да и вопящие вокруг американские солдаты как-то не радовали — от эмоций толпы мне вечно делается не по себе. Но этот вечер явно был триумфом Ёсико, и я очень гордился тем, что я ее друг. После представления меня, единственного из иностранцев, пригласили на ужин в отель «Империал». Кавамура, как обычно, уже прибыл, но его супруги я нигде не заметил. Несколько других приглашенных, все японцы, расселись вокруг стола, включая очень известного и очень красивого киноактера, которого звали Ик э бэ Рё. Еще до того, как усесться за стол, мы оба — Икэбэ и я — постояли бок о бок над писсуарами в мужском туалете, и я не удержался от того, чтобы украдкой не взглянуть на него.

Я, конечно, не совсем уверен, но он, похоже, заметил мой интерес, а потому слишком долго стряхивал свой довольно внушительный член, при этом слегка улыбаясь. После таких безмолвных откровений мне было весьма сложно сосредоточиться на беседе за ужином. Но это так, между прочим.

— Ах да, Хотта-сан! — воскликнула Ёсико, когда я упомянул его. — Знаешь, мы во время войны снимали фильм на русском языке, мюзикл. Его никогда не показывали. Наши военные цензоры не пропустили.

— Кошмарно невоспитанные люди, — мрачно пробубнил Кавамура.

— Мы так хорошо проводили время, снимая этот фильм, — вспомнила Ёсико, весело засмеявшись. — Ты знаешь, Сид-сан, все мужчины, работавшие над фильмом, были влюблены в меня — и русские, и японцы, и звезды, и режиссер. О-о-о, каждый день была новая драма! Я называю это нашим фильмом-иллюзией. Я ведь и сама никогда его не видела. Бедный Хотта-сан был совершенно расстроен. Он потратил на него столько времени и сил! Ты знаешь, что его избивали в Секретной полиции? — На ее лбу вдруг возникла морщинка. — Эти милитаристы обращались с ним ужасно, просто ужасно!

Знаю, что это дешевые сантименты, но иногда мне чертовски хотелось, чтобы мои близкие, да и вообще все обитатели Боулинг-Грин, увидели меня в отеле «Империал» в компании моих японских друзей. Вы можете спросить, почему я так жаждал произвести впечатление на людей, от которых сам же умотал на край света. Возможно, это была бы моя маленькая месть за то, что они заставляли меня чувствовать себя извращенцем. Теперь же я был с настоящими друзьями — и в куда более эффектном окружении.

Наверное, не все мои друзья были такими эффектными. Некоторые из самых интимных моментов своей жизни я разделил с людьми, которые даже не знали, как меня зовут. В темноте токийских кинотеатров я был таким же, как и все остальные. Наверно, если б я ел достаточно риса, я даже пахнуть бы начал, как все. Этот запах японцев — приятное сочетание ароматов сладковатого риса с помадой — дурманил и возбуждал меня больше чего бы то ни было. Он был так хорош, что я ощущал его чуть ли не на языке. Всякий раз, когда я в благоговении падал на колени, не важно, где и насколько убогим было это одноразовое святилище — общественный туалет, парк, темная комната в лав-отеле для любви на часок-другой, — я делал это в надежде, что стану обладателем чего-то японского: акт любви как путь к преображению… Впрочем, я снова отвлекся.

Чтобы отпраздновать выпуск «Времени тьмы», Мерфи и я организовали небольшую вечеринку для Хотты и его команды. Это было в «Тониз», самой первой пиццерии в Токио. Владельцем ее был громадный парень из Нью-Йорка по имени Тони Лукка, он работал на ВКОТ, но потом ушел от него и заколотил бешеные деньги на черном рынке. Легенда гласит, что ему потребовался автопогрузчик, чтобы перевезти всю его наличку. Тони нравилось разъезжать по Токио на заднем сиденье своего кремового «кадиллака» с откидным верхом — он и его приятель Андо Кохэй, главарь банды Андо, развлекались так с несколькими девушками одновременно. Ходили также слухи, что у Тони были весьма теплые отношения с семьей Лучезе из Нью-Йорка, и сам Тони этот слух не опровергал. В общем, личность по тем временам подозрительная, но пиццу у него подавали вкуснейшую (а если бы и нет, все равно отведать пиццы в Токио тогда было больше негде), и Тони, несмотря на оглушительный голос и грубые шутки, с японцами ладил: он умел сделать им приятно. Поэтому пиццу у Тони ели звезды кино, а также политики, бизнесмены и, понятно, приятели Тони — гангстеры-якудза, которых кормили бесплатно.