Тесса де Лоо - Близнецы

— У Кристы нет платья для похорон, — пробормотала Анна, сжимая губами три булавки.

Фрау фон Гарлиц в ночной рубашке опустилась на стул. Бесстрастным взглядом она следила за движениями Анны.

— Что бы я без тебя делала, — прошептала она, — ты помогаешь мне, как никто другой.

Не привыкшая получать комплименты, Анна покраснела до кончиков волос и застрочила с удвоенной силой. Ее госпожа клевала носом, сидя на прямом стуле, — как если бы Анна была ее единственным и последним пристанищем. Голова упала на грудь; время от времени она в испуге ее поднимала, словно раннее вдовство все глубже и глубже проникало в сознание. Голова же Анны раскалывалась от хлопот, связанных с предстоящими похоронами: государственным гостям надлежало устроить прием, соответствующий их положению и должности; военный ритуал… и весь этот фарс в память о ничтожестве должен пройти безупречно.

К восходу солнца платье было готово. Ложиться спать уже не имело смысла; Анна ощущала необычайную ясность ума, превосходившую усталость. Она отвела опирающуюся на нее всей тяжестью фрау фон Гарлиц в ее спальню и поспешила вниз. День выдался холодным и пасмурным. Все придерживались сценария: официальные гости исполняли свои роли с умело отрепетированным, формальным достоинством, которое наводило на подозрение, что похороны для них — такая же неотъемлемая часть карьеры, как выработка стратегических решений и инспектирование войск. В первом ряду за гробом, украшенным согласно церемониалу нацистскими флагами и цветами, шел, стиснув челюсти, представитель Геринга, широкий и массивный, как танк. Позади, в окружении детей, подобно черному ангелу, плыла фрау фон Гарлиц, бледная, невозмутимая, не от мира сего. Под аккомпанемент речей о заслугах покойного перед отечеством, высокопарно звучавших среди каштанов, его предали земле, где он родился, опустив в семейную могилу. Но, как покажет история, ненадолго.

Война продолжалась как нечто само собой разумеющееся. Ты не мог сосредоточиться на каком-то отдельном горе или трагедии — мгновенно возникали новые проблемы, требовавшие немедленного решения. Вперед, вперед, вперед, одно зубчатое колесо цеплялось за другое. Все трудились не покладая рук только ради того, чтобы колесо продолжало крутиться, и ждали… чего, собственно?

Были и те, кто сопротивлялся кажущейся неотвратимости. Через месяц после смерти мужа к фрау фон Гарлиц заявились странные гости. Из окна своей спальни на втором этаже Анна увидела, как к дому подъехала компания мужчин. С портфелями под мышкой они направились к входной двери — разрозненно, но целеустремленно. Несмотря на гражданскую одежду, Анна признала некоторых офицеров, присутствовавших на похоронах. Их приняли в большой зале, прямо под ее комнатой. Приглушенные голоса поднимались через вентиляционный ход, который начинался в камине и имел отверстие в комнате Анны.

Она поставила на стол чернильницу и склонилась над листком голубой почтовой бумаги. Однако слова с трудом складывались в предложения, их заглушали обрывки разговоров, доносившиеся снизу; очевидно, гости сидели вокруг камина. Они постоянно упоминали «Волчье логово» и «Бендлер-блок». Похоже, кто-то из присутствующих отправлялся туда на некое спланированное по секундам задание, детали которого и обсуждались на этом собрании. В сдержанном, взвешенном тоне скрывалось напряжение, и это заставило Анну прислушаться к беседе внимательнее. Голоса фрау фон Гарлиц при этом не было слышно; вероятно, ее вклад, типично женский, состоял лишь в том, что она предоставила возможность для этого совещания. Анна старалась не слушать, но чем дальше, тем неохотнее парило над бумагой ее перо; значение всех этих слов давило на нее своей ясностью, как если бы они предназначались специально для нее. Она замерзла — от ступней холод пополз по ногам вверх. Ею завладела одна мысль: она, единственная на свете, в курсе дерзкого, захватывающего дух плана — плана, который нарушит существующий миропорядок и приведет к изменениям, слишком головокружительным для ее понимания. Голова отяжелела от непомерной ответственности. Во внезапно охватившем ее одиночестве она размышляла о том, чтобы доверить услышанное голубой бумаге, но ручка отказывалась писать: опускать в почтовый ящик письмо с подобным содержанием было чересчур рискованно. Она продолжала сидеть в полном оцепенении до тех пор, пока гости не распрощались с хозяйкой, оставив за собой зловещую тишину, которая, вместе с кроватью неудачливого императора, теперь тоже несла в себе тайну со встроенным часовым механизмом.

Будто ведомые чьей-то невидимой рукой, они снова оказались в кондитерской с непревзойденным «волшебством». За другими столиками их ухоженные ровесницы отламывали ложечками маленькие кусочки от своих пирожных и весело болтали о всякой ерунде. Почему лишь Анна и Лотта в таком возрасте были обречены на бесконечное копание в войне, в истории, колесо которой все равно не повернешь вспять?

Они выжидающе смотрели друг на друга, подняв глаза от пустых десертных тарелок.

— То, что я тогда услышала через вентиляционный ход, было потом в точности исполнено, — первой нарушила тишину Анна. — Я прочитала об этом спустя много лет. Им надоел художник-дилетант. Все началось со Сталинграда, перевернувшего образ мыслей нацистского дворянства — ведь и их сыновья там погибли. Великой мечте пришел конец. Военные эксперты из их круга поняли, что войну не выиграть, что по мере продвижения русских дворянским поместьям и всему их положению в обществе грозит опасность. Так родился заговор. Фрау фон Гралиц предложила свои услуги — скорее всего, под влиянием отца, пылкого пруссака старой закалки со связями. А я в своей комнате для прислуги слышала все, о чем шептались внизу, — так, как если бы сидела рядом! Там присутствовали все заговорщики, разработавшие покушение до мельчайших деталей. Если бы не страшное невезение, все бы у них получилось. В Бендлерских казармах уже все было на мази: по сигналу офицеры должны были поднять мятеж, арестовать правительство, сформировать коалицию и незамедлительно предложить мир. Конец войне! Если бы это удалось, то Мартин остался бы в живых, как и миллионы таких же, как он, уцелели бы многие города. Моя собственная жизнь сложилась бы совершенно по-иному. Лучше или хуже, не знаю, но уж точно не интереснее — Господи, я стала бы домохозяйкой в Вене! Но тогда эти мысли до меня не доходили. Я была законопослушной гражданкой, хотя и не слишком верила в фюрера. Но я тогда верила в необходимость власти, впрочем, как и сейчас… В этом я истинная немка, признаю. В следующее воскресенье приехал Мартин. Я рассказала ему обо всем, что слышала. Он побледнел как полотно.