Александр Иличевский - Ай-Петри

На набережной у скамеек располагались группы подростков. Меня вдруг окликнули, приняв за своего. Я кивнул темноте.

Видеть море я не мог. Я его слышал. Справа на краю грохочущей бездны мигал маяк. Сразу за парапетом стояла стена мглы. В ней рыскали, вспыхивали серые кони, иные наскакивали, разлетались – и водяная пыль летела в лицо. Мертвая безветренная зыбь в совершенном воздушном покое обрушивала на мол свои шеренги.

Справа возникла фигура.

– Ты чей? – человек покачнулся. Я подождал, когда он придвинется.

– Что значит «чей»?

– Ну откуда ты? С Ливадии, с Горки, с Пушки. Я вот сам – с Дарсана, – подсказал человек.

Я едва различал лицо, но было очевидно, что парень пьян и возбужден.

– Приезжий, – не стал я врать.

– Ну короче. Дай мне денег, – обрадовался он.

Я ссыпал ему в ладонь мелочь. Не задумываясь, парень звякнул ее оземь и топнул ногой.

– Ты за кого меня держишь?! Ты на мороженое дал?! Дай мне тыщу, две, вот так, – он качнулся весь, двинув широко рукой. – Не ссы, земля круглая, ты тоже меня встретишь – поквитаемся, – он откачнулся обратно.

Всего в кармане было четыре тысячи. Уже вся эта сумма ни на что не годилась. Я легко мог расстаться с половиной. Но что-то на меня нашло. Я оттолкнул его. И поразился. Парень оказался неправдоподобно легким. Как фанерный щит. Он упал далеко, и я не видел, как он поднялся. Зарычал. Я занес кулак. Но он не приближался. И вдруг засвистел.

Заполошный свист поглотился шумом моря, потому что я отступил в темноту и, стараясь не переходить на бег, вдвинулся в прибрежный парк. Недолго пропетляв, я решил заночевать на скамейке.

Устроился поудобнее. И даже удалось забыться. Точно помню, звучно снилось море. Антрацитовые горы, ломясь за валом вал, на излете вспыхивали и взметались творожным строем кривляющихся духов.

Очнулся я от стука собственных зубов. Я дрожал весь, целиком, каждой мышцей, каждым суставом. Хотя дождя не было, одежда насквозь была мокрой. Я ничего не видел, даже собственной руки. Встав, почувствовал, как плотное влажное дыхание приникло к лицу и опустилось на грудь. И тогда я понял: туман.

Двинулся наобум вверх, в город, стремясь согреться ходьбой.

Вскоре наткнулся на парадное, у которого висела табличка с чашей, обвитой змеей, и курсивом: «Дежурная аптека». Сама аптека была заперта. В подъезде над прилавком за матовым, как в неотложке, окошком виднелся свет. Я постучал. Никто не открыл. Я постучал еще, подчиняясь ритму дрожи. Постояв, поднялся вверх на два пролета и сел, подперев стену.

Колотун не унимался. Кто-то вошел в подъезд. Раздался звонок. Открылось внизу окошко. Трапеция света скользнула по стене. Окошко захлопнулось. Человек стал подниматься. Я сжался, втянул голову. Шаги остановились. Не поднимая головы, я пробормотал: «Извините». Шаги спохватились скороговоркой и, миновав воздушным движением юбки, устремились вверх.

Я смертельно хотел в тепло, отдаться сну. Не в силах справиться с дрожью, решил просто ходить.

Тем временем облачность поредела – и взошедшая за ней луна слабо проявила город. Поднимаясь все время вверх, скоро потерял нить возврата. Город был пуст. Лишь однажды встретил прохожего. Он открыто, напористо шел навстречу, но вдруг переметнулся на противоположную сторону и перешел на бег.

Я никак не мог согреться. В стеклах домов мутно блестел мрак. Решил спуститься обратно к морю и стал понемногу распутывать улочки, заставленные невысокими домами. В их обширных палисадах разглядел остролистые веера пальм.

Я плыл в потемках и, пытаясь согреться, колесом размахивал руками. Вокруг вырастали, разворачивались, проистекали причудливые силуэты домов. Увенчанные и обставленные башенками, мансардами, балконами, мезонинами, колоннадами, верандами, портиками и арочными галереями, они пропускали через себя рукава лунного сумрака. Слабое тепло шло от согретых за день тротуаров, камней, от кладки подпорных стен, от земли под кипарисами, от мягкой пальцам пыли, в которую я блаженно вжался ничком, чтобы согреться. Поднявшись, отряхнулся и стал соображать о маршруте. Впереди дрожала, неполно мигая неоном, дребезжа низко, как майский жук, вертикальная надпись: «ГОСТ ОР А ДА».

Вдруг внезапный свет пролил под ноги тень. Она скользнула дальше вверх по переулку и преломила голову о белое, словно бы взмывшее наискосок, двухэтажное здание. Я оглянулся и обмер. Низкая, набухшая под линзой атмосферы, розовая, вся в мимических морщинках, луна выпуталась из сизых косм и озарила внизу чудовищную картину шторма. В полном безмолвии чернильные холмы, графитовые потоки и лавины блеска ходили грозно, взмывали, разливались и вздымались, будто черный шелк, покрывший поле рукопашной битвы великанов.

Содрогнувшись, я услыхал совсем рядом дробный скрежет. Выглянув из-за ограды, увидал, как из распахнутого в первом этаже окна показался человек. Оглядевшись, он спрыгнул в садик, снял с подоконника коробку (тут я лег под парапет ограды и влился по глаза в камень), прикрыл за собой окно, перенес коробку в автомобиль, завелся и, не включая фар, плавно, не газуя, скрылся из виду.

Дальше я мешкал не более мгновенья. Бормоча: «Двадцать пять, шестьдесят четыре, Константин, Мария, Федор», я затворил за собой калитку и взлетел на подоконник. Закрыл окно, задернул штору, пошарил по комнате, нащупал диван, натянул на себя с пола ковер – и мгновенно мое тело растворилось в сне.

Спал я долго, надсадно, затяжными бесконечными прыжками, просыпаясь только у самой земли, вдруг прекращавшей скользящее парение и грубо набегавшей близкой поглощающей стеной. Точно так же я пил воду из Ахтубы, когда, сдыхая от теплового удара, вышел степью к реке. Да, я спал, как пил, тогда – не поднимая головы, отрывался для вдоха и снова пил, сносимый теченьем, мордой вниз, пил до захлеба – и после срыгивал воду с теплым вкусом нутра, и снова жадно пил… Снилось, как я чистил рыбу, вдруг поднимаю голову – и внезапно большое движение воздуха, – да, сперва я услышал звук, высокое движение, свист и шорох перьев: белоголовый орлан, застив взгляд по нисходящей, спланировал к реке, тяжело коснулся, задумчиво, как перо в чернильницу, погрузил плюсну в речную воду и, с подмахом оторвавшись, порожняком ушел за тот берег, за сбитые ограды левады, сарай, обрушенный коровник…

Дважды я просыпался днем и один раз – следующей ночью. Комната с полукруглым окном, письменным столом, белым камином в углу – из его решетки торчал крюкастый зонт, сверху желто разлетался сельский пейзаж, по стенам шли книжные шкафы, помимо книг уставленные всякой всячиной: фотографиями, часами, барометром, картой мира с линиями неведомых морских путешествий, футлярами с бабочками, рогатыми жуками, – покачиваясь бархатистыми крыльями махаона, комната мутно несла меня через забытье, и, не в силах продрать глаза, я снова отключался. Сквозь сон я слышал отдаленные женские голоса. Они что-то обстоятельно обсуждали. Один раз я проснулся от того, что кто-то взял меня за руку. Я приоткрыл глаза. Сутулый изможденный человек в коричневом сюртуке, в пенсне, с бородкой, сидя на краю дивана, сжав мне кисть до боли, отрешенно считал мой пульс. Пенсне у его было самодельное, топорно скрученное из медной проволоки, без стекол. Отчего-то этот реквизит меня успокоил и, пробормотав: «Двадцать пять, шестьдесят четыре, Константин, Мария, Федор», – я потянул локоть на себя… Наконец доктор отнял руку и приложил мне два ледяных пальца сначала к губам, потом ко лбу. И я снова заснул.