Белва Плейн - Бессмертник

— Считается, что он первоклассный детский врач. Он смотрел ее очень внимательно.

— Ну и что он сказал?

— Ничего особенного. Вполне здорова. Бледненькая, худенькая, но ничем не больна. Слишком нервная, но это мы и без врача знаем.

— Она такая впечатлительная! Представляешь, что она спросила меня в прошлое воскресенье, когда мы гуляли? «Папа, — говорит, — ты когда-нибудь задумывался, что весь ты сделан из праха других людей, которые умерли сотни лет назад? Как ты считаешь, ты бы им понравился?» Анна, представляешь? Девятилетний ребенок!

— Да, она думающая девочка. Необычная.

— Знаешь, когда ей было несколько недель от роду, я то и дело заходил взглянуть на нее. Тянуло, понимаешь? Она была такая беспомощная… Мори таким не был. Он был крепкий, здоровый, есть требовал. А она!.. Я, бывало, постою, пойду к двери и — не могу уйти, возвращаюсь к кроватке. Я, помнится, еще тогда думал, что жить этой девочке будет нелегко.

Мама молчит. Во всяком случае, Айрис ее голоса не слышит.

И снова папин голос:

— Анна! Я так ее люблю, больше жизни! Но почему она не похожа на тебя? Будь она, как ты, люди бы к ней потянулись, потеплели.

— Руфь на днях сказала, что Айрис из тех гадких утят, что выправляются с годами. По-моему, она права.

— Она и вправду некрасива?

— Ну, о своем ребенке судить трудно. Но красавицей ее, безусловно, не назовешь.

Некрасива. Некрасива. Все равно что: ты неизлечимо больна. Ты никогда не встанешь с постели. Все равно что: тебе осталось жить месяц. Ты скоро умрешь. Вот, значит, в чем дело. Вот что думают обо мне люди.

Папа вдруг встрепенулся:

— Анна! Умерла миссис Вернер! Тут объявление в газете! «О безвременной потере скорбят муж Хорас, сын Пол и дочь Эвелин Джонас, проживающая в Кливленде».

— Я не знала.

— Надо проглядывать некрологи. Ей было всего шестьдесят! Рановато… Чем, интересно, она болела?

— Понятия не имею.

Вернер. У Айрис прекрасная память на имена и фамилии — раз услышав, она их не забывает. Этих Вернеров они с мамой встретили совсем недавно, на прошлой неделе, когда ездили покупать Айрис плащ. И седая дама, миссис Вернер , сказала маме, что тяжело больна! Почему же мама говорит неправду?

Они как раз выходили из магазина, и эта дама остановила маму: «Простите, ведь вы — Анна?» — «Да, я Анна. Здравствуйте, миссис Вернер». — «Пол, ты, разумеется, помнишь Анну?» — спросила дама.

Мужчина, очень высокий и очень похожий на даму — сразу видно, что сын, — чуть наклонил голову, произнес: «Разумеется», но больше не сказал ни слова.

Айрис очень понравилась дама, особенно — как она похвалила маму: «Вы всегда были красивы, а сейчас еще больше похорошели».

У мамы на щеках вдруг выступили красные пятна — такого Айрис прежде не видела. И повела мама себя не очень-то вежливо. Ее, Айрис, она учит благодарить за комплименты, а сама промолчала.

Потом миссис Вернер спросила: «Это ваша дочь?»

«Да, это Айрис», — сказала мама.

Айрис поздоровалась со всеми за руку и дважды сказала: «Очень приятно». Дама улыбнулась, а мужчина нет, только посмотрел на нее долго и пристально.

«Я вижу, жизнь ваша сложилась удачно, вы разбогатели». — Дама сказала это тихо и очень по-доброму.

«Да», — коротко ответила мама. Айрис опять удивилась. Обычно мама, встретив кого-нибудь на улице, говорит часами, не остановишь.

У дамы были очень красивые седые волосы, почти серебряные. И шуба, как у мамы. Глаза очень темные, почти черные, и круги под глазами черные. Она была явно нездорова.

«Мы переехали, сняли квартиру. У меня сердце пошаливает, совсем не могу ходить по лестницам. Но вы, Анна, чудесно выглядите и нисколько не постарели».

«Что вы… — отозвалась мама. — Постарела. На целую вечность!»

«Ну, по вашему лицу, во всяком случае, не скажешь. Анна, заходите как-нибудь в гости, я буду рада. Мы живем на углу Семьдесят восьмой улицы и Пятой авеню. И сын неподалеку от нас, через два квартала, очень удобно».

Когда они распрощались, мама произнесла — не для Айрис, а так, себе под нос: «Пятая авеню! Еще бы! Вест-Сайд теперь уже не для них».

Айрис все прекрасно запомнила.

— Похороны в среду, в одиннадцать, — продолжает папа. — Я постараюсь пойти с тобой. Ну а если не смогу, пойдешь одна.

— Я никуда не пойду, — говорит мама очень спокойно.

Айрис слышит шелест газеты.

— Не пойдешь? Ты шутишь?

— Вовсе нет. Я не виделась с этой женщиной много лет. Я для нее была никто и ничто, зачем мне идти на похороны?

— Зачем вообще люди ходят на похороны? Как иначе выразить уважение к покойному? Я тебе поражаюсь!

Мама молчит.

— Кстати, — продолжает папа, — они в свое время были очень добры и оказали нам немалую услугу. Может, ты забыла? Существует же, в конце концов, человеческая благодарность?

— Благодарность? Ты берешь заем в банке, возвращаешь его с процентами и обязан вдобавок испытывать благодарность? — По голосу слышно, что мама рассердилась.

— Анна! Но люди — это не банк! Я тебя не понимаю.

— А где написано, что ты должен все понимать?

Совсем не похоже на маму! Она же всегда твердит:

«Мужчина — глава семьи; помни об этом, когда выйдешь замуж; не спорь и не перечь!» Или: «В браке равенства нет, женщина всегда должна уступать, тогда в доме будут лад и согласие».

Дверь в комнату Мори со стуком распахивается, он вылетает в коридор.

— Ах ты, поганка! — кричит он и с размаху бьет ее по спине кулаком.

На шум выбегают родители.

— Что случилось? Что ты делаешь?

— Эта поганка стояла тут, подслушивала! Не вздумай и мои разговоры подслушивать! А то от тебя мокрого места не останется, паразитка!

— Мори, что за слова! — говорит папа. — Айрис, иди-ка сюда. Что происходит? Ты что же, и впрямь подслушивала?

— Нет, я случайно. Я шла в кухню за яблоком.

— Верьте больше! — снова взрывается Мори.

Мама укоризненно качает головой:

— Мори, иди, пожалуйста, к себе, мы сами разберемся. Айрис, я хочу знать, что именно ты услышала?

Ее так и подмывает выпалить: «Я услышала, что я некрасива. И сказала об этом ты! А тетя Руфь сказала, что с годами я выправлюсь! Она всегда лезет не в свое дело. И я вас ненавижу — и ее, и тебя!» Но Айрис гордячка, она ни за что так не скажет.

Мама встревоженно хмурится. И Айрис вдруг понимает, что именно надо сейчас сказать. Искусно, с умыслом подбирает слова:

— Ты сказала папе, будто не видела эту даму много лет. А ты видела!

— Ты о ком? — спрашивает папа.

— О миссис Вернер. Мы ее видели в городе на прошлой неделе. Вместе с сыном.

— Анна, это правда?

— Да, мы столкнулись с ними на Пятой авеню, — говорит мама со вздохом. — Мимолетная встреча, я не придала ей значения.

— Легче скрыть, чем рассказать?! Не понимаю почему?