Белва Плейн - Бессмертник

Он пытается меня отвлечь.

— Красота, если на душе легко и в кошельке что-нибудь имеется.

— А как нынче с этим делом?

— Лучше, но живем мы по-прежнему очень скромно. Каждый лишний цент Джозеф вкладывает в землю. Он говорит, что как только кончится депрессия, цены подскочат.

— Он абсолютно прав. Скажи, тебе надо быть дома к какому-то определенному часу?

— Нет, весь день в моем распоряжении. Джозеф обедать не придет, а Айрис собиралась к подружке, они вместе занимаются.

— Значит, ты проведешь этот день со мной. Я хочу узнать побольше об Айрис. Я хочу поговорить с тобой обо всем. Тебе нравится на взморье зимой?

— Я там зимой не бывала.

— Но там чудесно! Чайки и тишина! По-моему, шум океана — это тоже тишина, только особая.

Он свернул к туннелю.

— Поедем на Айленд. У меня там есть домик. Последние несколько лет я его сдаю, но в это время года он, разумеется, пустует. Погуляем вдоль берега, тебе это полезно.

На шоссе почти не было машин. Они катили мимо деревень, мимо увядших лугов.

— Ты спрашивал об Айрис. Она прекрасно учится, одна из лучших студенток в Хантере.

— А с мальчиками как? Она умеет веселиться, радоваться жизни?

— Не очень. Она застенчива, не уверена в себе. И считает, что некрасива.

— А на самом деле?

— Я захватила фотографию. Суди сам.

Пол свернул к обочине, затормозил. Несколько минут глядел на фотографию. Анна же рассматривала его, его резкий профиль, темные глубокие глаза. Что творится в его душе сейчас, когда он смотрит на эту девушку, плоть от плоти своей, девушку, с которой он даже незнаком?

Наконец Пол заговорил:

— Да, пожалуй, она действительно некрасива. Но лицо примечательное, в нем есть порода. Такие лица я встречал у знатных молодых римлянок, которых называют красивыми лишь потому, что они аристократичны и высокомерны.

— Вот чего не скажешь об Айрис! Как раз чуть-чуть высокомерия ей и не хватает.

«Аристократия, знать…» Джозеф называл ее в детстве королевой. Анна вздохнула.

— Она безумно похожа на мою мать, — продолжал Пол.

— Да, но у твоей матери и вправду были порода и уверенность в себе. А я не смогла наделить этим Айрис.

— Уверенность вряд ли можно передать по наследству.

— Я думаю, можно. Но… мне всегда было с ней непросто. Я ведь тебе рассказывала.

— А он… что думает он?

— О, Джозеф думает, что на Айрис свет клином сошелся. Он совершенно не замечает ее недостатков, считает, что она — само совершенство. Никто так не боготворит свою дочь… — Она внезапно замолчала.

Пол снова завел машину, и они покатили дальше, меж безлюдных побуревших лугов и редких уже деревень — к первозданному спокойствию земли и воздуха.

— Как бы я хотел ее увидеть, — произнес он. — Часть меня самого живет на свете, думает, чувствует, и эти мысли и чувства, быть может, похожи на мои… А я совсем ее не знаю. — Анна не ответила, и он продолжил: — В тот день, когда я узнал правду, ты ушла, а я просидел на скамейке до темноты. Не было сил. Помню, я пытался как-то разобраться в собственных мыслях, пытался понять, что мне положено в этот миг чувствовать и что я чувствую на самом деле.

— Разобрался?

— Да нет, и по сей день не разобрался. Что может чувствовать человек по поводу… биологической случайности? Могу ли я любить ее, если я видел ее всего один раз — пять минут за всю жизнь? — Он говорил с горечью. — И все же, когда я думаю об этом чуде, о том что она — наша, что она — это мы с тобой, сложенные вместе, я люблю ее… Ох, Анна! Я так мечтал получить от тебя весть, я так ждал короткой записки: «Я передумала». Но ее нет и нет.

— Пожалуйста, не надо, — прошептала Анна.

Он бросил на нее быстрый взгляд:

— Хорошо, не надо. Тебе и без этого тяжело. А я хочу, чтобы сегодняшний день был для тебя легким, чтобы на душе немного посветлело.

Они остановились на единственной улочке опрятной деревушки: типичные для Новой Англии домики под сенью кленов — двухэтажные спереди, одноэтажные сзади, — белая дощатая церковь с колоколенкой; полукруглые, открытые для обзора витрины магазинчика с книжками, тканями и импортными продуктами.

— Здесь очень мило, правда? — заметил Пол. — Замкнутый искусственный оазис посреди закопченного, грязного мира. Все для избранных, все — не как в жизни. И честно сказать, мне это по душе. Во всяком случае, летом, месяца на два, не дольше.

Улица пустынна: одна-две машины, несколько прохожих. Судя по всему, деревенька пребывает в зимней спячке и проснется не раньше конца мая, на День поминовения.

— Зайдем-ка, купим чего-нибудь поесть и поедем дальше.

Продуктовый магазинчик сиял, точно лавка ювелира. Пол подхватил металлическую корзинку, быстро и решительно наполнил ее и отнес к продавцу.

— Ты набрал еды на шестерых! — запротестовала Анна. Он купил несколько сортов холодного мяса, сыр, крекеры, пирог, фрукты, консервированные артишоки, баночку черной икры, бутылку вина и длинную французскую булку.

— Да ты одна все съешь. По-моему, ты не очень-то много ела в последнее время.

— Это верно, — согласилась она. — Я не чувствую голода.

— На воздухе проголодаешься, обещаю.

Улочка перешла в асфальтовую дорогу. По сторонам стояли удобные современные коттеджи, а сбоку, за купами деревьев, просвечивала сталь моря. Потом начался грязный ухабистый проселок. Примерно четверть мили машина подпрыгивала и переваливалась среди побуревших, ломких зарослей коровяка и молочая и наконец остановилась.

— Приехали, — сказал Пол.

Маленький домик из серебристой, траченной временем и ветром древесины, казалось, отражал свечение огромного океана, разбивавшего свои валы в двух шагах от входной двери. Низенькая изгородь, за которую все еще цеплялись остовы прошлогодних роз, не пускала во дворик вездесущую болотную траву.

— Какая прелесть! — воскликнула Анна. — Должно быть, дом очень стар!

— Нет. Хотя вообще-то эта часть острова действительно была заселена в семнадцатом веке и некоторые здания сохранились с той поры. Но это — всего лишь мастерски сделанная копия.

— Прелесть! — повторила Анна.

Дом прост и скромен; натертый дощатый пол устлан циновками; камин словно черный глубокий грот; в комнатах совсем немного легкой дачной мебели. Над камином в медном кувшине — засохшие цветы.

Пол провел пальцем по каминной полке.

— Чисто, — довольно объявил он. — У меня идеальная экономка. Погоди, через минуту будет потеплее. — Он повернул рычажок термостата, и из подвала послышался ровный низкий гул. — Мы неплохо экипированы. В конце августа тут бывает зябко. Пойдем погуляем, пока согреется дом. Только замотай голову шарфом, на пляже зверский ветер.

Был прилив. Волна набегала по твердому, подсохшему песку до положенной отметки и снова откатывала назад. Волнорез стоял незыблемо в грохоте, пене и брызгах, и различить что-либо за туманной завесой было трудно. Вокруг же простиралось гладкое серое пространство, сливавшееся на горизонте с небом. Беспокойное солнце то скрывалось, то снова показывалось в просвете меж облаков. Ветер бешено рвал шарф с головы Анны. Голоса тонули в реве ветра, приходилось кричать, чтобы услышать друг друга, поэтому, не сговариваясь, решили идти молча. Крачка камнем упала за рыбкой, головой в воду, раздвоенным хвостом вверх. Дико кричали серебристые чайки. На болотце в конце пляжа при приближении Анны и Пола загомонили лесные утки, рябки и шилохвостки.