Белва Плейн - Бессмертник

Он улыбнулся:

— Разумеется, постараюсь. Но кому-то ведь надо и рисковать. И такой человек, как я — бездетный, со средствами, достаточно молодой и энергичный, — должен выполнить свой долг.

Он сказал это буднично и просто. Глаза Анны наполнились слезами. Он успел их заметить, хотя она тут же отвернулась.

— Анна, что с тобой?

— Тебе, наверно, покажется… тебе покажется, что моя жизнь состоит из одних несчастий! И действительно, в ней столько всего, даже поверить трудно…

— Ну, скажи, что?

— Мой брат в Вене. Он, и жена, и дети — все погибли в Дахау. — Она закрыла лицо руками.

Пол провел рукой по ее волосам.

— Бедная моя… Тебе досталось слишком много. Это несправедливо.

Его плечо такое крепкое, надежное; под ее щекой — шершавая ткань костюма.

Анна пробормотала:

— Точно лунатики, бредущие по краю пропасти. С тех пор как мы потеряли Мори, меня гложет страх. Я стараюсь не поддаваться, но внутри постоянно один и тот же вопрос: какой новый ужас ждет нас завтра?

— Дорогая моя, это — дело случая. Игральные кости. Тебе выпало все разом. Все. И больше никаких бед не будет.

Повернув к себе ее лицо, он поцелуями снял слезинки с ресниц, поцеловал мокрые щеки, нашел губы…

Целительное тепло и сила, а в них — утешение и покой. Тихо вскрикнув, она прижалась к нему всем телом, и горькая саднящая боль стихла, отпустила… Она откинулась на ковер и глядела на пламя, а он быстро и бережно расстегивал ее платье. Еще мгновение она видела свою руку, протянутую к огню, прозрачные пальцы. Потом — его сияющие глаза. И больше не было ничего, кроме требовательного, голодного желания. И надо разом: и утолить его сполна, и продлить эту восхитительную, блаженную муку до бесконечности. Длить вечно.

А после долгого, сладостного шторма наступил штиль — по-прежнему в объятиях Пола. И сон, спокойный умиротворяющий сон.

Пол сидел рядом, на ковре, и тревожно вглядывался в ее лицо.

— Я боялся, что тебя снова будет мучить совесть.

Она поморгала, сощурилась от света.

— Нет. Как ни странно.

— Тогда о чем ты думала, прежде чем открыла глаза?

— Ни о чем. Просто проснулась.

— Нет, ты проснулась уже несколько минут назад. У тебя дрожали веки.

О, его острый, приметливый взгляд! От этого человека ничего не скроешь.

— Ну ладно… Я думала о том, как всю жизнь, вспоминая тот, первый раз, я пыталась понять: вправду ли чудо было или все это игра воображения?

— Ну и как?

— Чудо было…

Он засмеялся:

— Ну вот и хорошо.

Он так победительно счастлив. Анна улыбнулась, засмеялась. Впервые за многие месяцы. Хотя горе никуда не ушло, оно в ней, внутри, и, как только минет этот недолгий час, оно снова накатит и захлестнет тяжелой волной.

Словно прочитав ее мысли, Пол сказал:

— Знаешь, я однажды слышал такую историю. В одной семье умер ребенок — трагически, нелепо погиб. И вот, когда муж и жена вернулись из больницы или с похорон, он позвал ее в постель. Она страшно рассердилась, ему стало безумно стыдно. Короче, они совершенно не могли друг друга понять. Что ты об этом думаешь?

— Как что? Он ждал утешения, хотел нежности, любви! Неужели она не почувствовала? Ведь когда тебе одиноко, когда все внутри оборвалось и умерло, любовь — такая любовь — возвращает из могилы. Это самое живое, животворное, что можно сделать… Да, я его понимаю.

— По-моему, ты все понимаешь, — сказал Пол.

Они оделись и вернулись к огню. Толстое бревно догорело, день за окном клонился к вечеру. Пол включил радио.

— Скажи, — начал он, — если тебе так… хорошо, когда мы вместе, как ты можешь быть счастлива с кем-то, кроме меня? Про последние трагические месяцы я не говорю, это не в счет.

Анна задумалась. Потом медленно, подбирая слова, ответила:

— А что значит «счастлива»? В моей жизни есть покой, тепло, порядок. Я занята домом. Я любима.

— Я обещал тебе к этому не возвращаться, не вести тяжелых разговоров. И я тебя не неволю, но… Анна, будь моей женой.

Она покачала головой:

— Я устала, Пол. Так устала… Разве ты не видишь? Я все время думаю о Мори. Вдруг когда-нибудь его сын…

Он перебил ее:

— Нельзя жить одними воспоминаниями и надеждой на нечто, быть может, совсем несбыточное! В конце концов, ты должна что-то и себе, самой себе!

— Да, себе я должна. Именно. Я не смогу жить, отрезав себя от семьи.

— Но разве что-нибудь — что угодно! — сравнимо с сегодняшним днем? Думаешь, я нисколько не привязан к Мариан? Привязан! Она прекрасный человек, и я готов сделать для нее все. Но мы можем расстаться, не питая друг к другу никаких враждебных чувств, расстаться друзьями. Мне достаточно знать, что она жива, здорова и ни в чем не нуждается, и я выкину ее из головы. И она поступит точно так же.

— А я… я буду думать о Джозефе каждый день, каждый час моей жизни!

Пол вздохнул. Горестно, из самых глубин души.

— Надеюсь, он понимает, как ему повезло.

— Понимает. Он любит меня. И верит мне.

В камине постреливали потускневшие красные угли; из приемника лилась нежная мелодия.

— Пол, скажи, ну как можно так сильно и так по-разному любить двух таких разных мужчин? — с тоской и болью воскликнула Анна. — Может, я неправильно устроена?

— Ты же сама сказала: «По-разному». Вот и ответ. Ну, положи голову мне на плечо. Вот так…

Они просидели до темноты. Последние искры потонули в золе. Музыка, поднявшись к финалу до крещендо, смолкла.

— Я завтра еду назад, — тихо произнес Пол.

Она подняла голову, выпрямилась.

— Уже завтра? Но почему?

— «Королева Мери» отходит в полночь. Я ведь приехал, только чтобы повидать тебя. Теперь надо возвращаться.

— Повидать меня? И это единственная причина?

— Это не причина и не повод. Это необходимость. Я не мог иначе. — Встав, он протянул ей руки, поднял. — Пойдем, Анна. Моя Анна. Нам пора.

Сегодня был мой день.

Анна сидела одна в пустой квартире. Ни Джозеф, ни Айрис еще не вернулись домой.

Сегодня был день для меня. Я знаю, такие мысли — лишь попытка себя оправдать. Да, меня учили, что это дурно. И так оно и есть, в той мере, в какой дурен любой обман. Но мы живые, мы сотворены из плоти, и это было — неизбежно. Очень малым в себе мы управляем сами, очень малым.

Когда войдет Джозеф, дверь захлопнется с глухим стуком. Он снова кашляет. Того и гляди свалится с воспалением легких, третьим за этот год. Он перенапрягается, чересчур много работает; я твержу, чтобы поберег себя хоть немножко, что мне не надо никакого достатка за ту цену, которую он готов платить. Да разве его остановишь?

Айрис чрезмерно серьезная, пресная и неспокойная. Нет в ней того, чего все ждут от девушки: веселости и безмятежной наивности. Вот я была именно такая, вся в розовых мечтах. Возможно — просто глупая. Ну, да что рассуждать. Айрис не переделаешь.