Белва Плейн - Бессмертник

Айрис чувствует себя иногда такой… такой дешевкой! Мама пытается быть тактичной. Разговаривает с подругами, а порой даже с самой Айрис об ее карьере . Так серьезно, уважительно, словно кто-то другой, а не мама заманивает и подсовывает дочери каждого встречного-поперечного. Папа приводит в гости вдовца, кормит его, поит в надежде, что его детям нужна мать. Но Айрис не будет нянчить чужих детей. Не будет.

Пора уже отчаяться, сдаться. Через год тридцать лет. Пора удовольствоваться той жизнью, какая есть.

Еще добрых сорок лет можно преподавать в какой-нибудь старой респектабельной школе. О деньгах, по папиным словам, беспокоиться нечего. По вечерам она станет слушать хорошую музыку. И изредка ездить в Европу — туристкой, с группой учителей.

И это жизнь?..

— Что за растение так пахнет? — спросил Тео. — Немного похоже на духи и немного — на жженый сахар.

— Это флоксы. Мама посадила под окном целую клумбу.

Она щелкнула выключателем, и фонарь снаружи высветил лилово-розовые, потяжелевшие от дождя соцветия. В тишине было слышно, как с листьев падают капли.

— Мама стала совершенной сельской жительницей. Вон там, у изгороди, — грядки с клубникой. Мы сегодня ели ее на завтрак.

— По-моему, я век уже не видел людей, которые, посадив семя, смогли в мире и покое дождаться урожая, — тихо проговорил Тео. Ответа не требовалось. Он продолжил: — Ты на самом-то деле понимаешь, какой у вас удивительный дом?

— Конечно. Почти все мое детство пришлось на годы депрессии. Так мы живем совсем недавно.

— Я не про стены. Про семью. У тебя чудесные родители. Удивительно теплые люди. Похоже, они никогда не ссорятся. Верно?

— Пожалуй. Потому что мама успевает предупредить все папины желания. Конечно, не только из-за этого. Но отчасти.

— Европейская женщина!

— Она родилась в Европе.

— А американки совсем другие, верно?

— Это многоликая страна… Кто типичный американец, кто нетипичный, никто не знает.

— Скажи, а ты что за человек? На кого похожа: на мать или на отца?

И такой внимательный взгляд. Будто ее ответ и вправду важен. Будто она вообще кому-то важна. Не знаю, на кого я похожа. Не знаю даже, что за люди мои родители. Не говоря о себе самой. Нет, я не права. Отец устроен сравнительно просто. Зато в маме есть тайны, второе дно. Папа их тоже чувствует и тоже не может разгадать. Он поддразнивает ее, обзывает загадкой века, а на самом деле не шутит. Для него это очень серьезно. Они, безусловно, любят друг друга, преданы друг другу, но в то же время их что-то разъединяет. У меня даже мелькает иногда странная мысль: вдруг мама что-то скрывает от нас обоих? А еще я вспоминаю этого человека, Пола Вернера, словно он каким-то — уж не знаю каким — образом с нами связан. С маминой тайной. Потом я начинаю стыдиться этих мыслей.

Она моргнула раз, другой — и вернулась к действительности. Тео ждал ответа, и она с легкостью произнесла:

— Себя ведь со стороны не увидишь. Но я… люблю книги, и это главное, в чем я похожа на маму. Еще я некоторым образом, даже не некоторым, а глубоко религиозна. Как папа.

— Религиозна! Знаешь, для меня это очень ново и неожиданно. Дома мы о религии не вспоминали. И в доме моего тестя, Эдварда… Ах, ну да, вы же зовете его Эли. Я забыл. В доме твоего дяди Эли.

— По-твоему, смешно верить в Бога?

— Нет-нет, что ты!

— Скажи честно. Я не обижусь.

— По-моему, в этом есть очарование, некая… живописность. Пожалуй, мне даже немного жаль, что я не способен верить.

— Важно то, что внутри. Формы могут меняться. Папа, к примеру, раньше посещал хасидскую синагогу, а теперь ходит к реформистам. Поначалу был в ужасе, а теперь очень доволен. И я нисколько не сомневаюсь, что внутренне ты согласен со всем, во что мы верим.

— Например?

— Ну, ты и сам, еще лучше меня, знаешь, на что способна нация без религии, то есть без морали.

— Да, пожалуй. Просто я не связывал это с религией.

— Наверно, там… в том пекле, где ты был, размышлять особенно не приходилось. Хотелось просто выжить, — мягко сказала она.

— Нет, выжить тоже не хотелось. Наоборот, было стыдно, что жив.

— Да, понимаю.

— А потом, когда все кончается и мир возвращается на круги своя, чувствуешь только злость. За изуродованные, потерянные годы. Ведь все это время можно было — да хоть клубнику выращивать!

— Я надеюсь… ты все-таки не думаешь, что сражался… что потратил эти годы зря?

— Нет. Разумеется, вся война, целиком — преступное, бессмысленное дело. Но в личном плане я тратил время и себя не зря. Я мстил.

Он встал, снял с полки книгу. Поставил обратно.

— А теперь… я хочу просто жить. Хочу работать, слушать музыку, а остальное — к дьяволу! И политику, и карьеру… Хочу настоящей жизни. Хочу смотреть на женщину с удивительными, прекрасными глазами, в красивом синем платье. Очень красивое платье, Айрис.

— Чересчур модное, — застеснявшись, сказала она. — Его купила мама.

— Мать покупает тебе одежду?

— Это подарок. Она знала, что сама я его ни за что не куплю. Меня в магазин лишний раз клещами не затянешь. Вещи меня не интересуют.

— А что же? Что тебя интересует?

Ответить, как есть? Без прикрас? Надо ли? Однако ответить неискренне она тоже не могла.

— Мне всегда хотелось писать прозу. Я даже пробовала. Начала с рассказов, но получила во всех редакциях от ворот поворот и бросила. Еще я играю на рояле, но недостаточно хорошо, чтобы заниматься музыкой профессионально. Поэтому можно сказать, что меня интересует преподавание. Во всяком случае, это получается у меня лучше всего.

— И ты счастлива.

— Мне очень нравится учить детей. Меня хвалят, и, как мне кажется, заслуженно. Жаль только, что детям, здешним детям, я по-настоящему не нужна. О них и без меня пекутся и заботятся, у них есть все, поэтому я не могу дать им самое…

— Знаешь, я вдруг представил, какой ты была в детстве, — произнес Тео без всякой видимой связи. — Серьезная-пресерьезная маленькая девочка.

— Верно. Такой я и была.

Такая я и сейчас. Серьезная-пресерьезная.

— Расскажи о детстве.

— Да рассказывать особенно нечего. Жила тихо-спокойно. Очень много читала. Короче, вела в двадцатом веке вполне викторианский образ жизни.

Почему она говорит без умолку? Тео прямо-таки вытягивает, выкачивает из нее слова, и она почему-то подчиняется.

— Мне и вправду следовало родиться в Англии в эпоху королевы Виктории. Даже раньше, прежде чем понастроили заводы и фабрики.

— Между прочим, за этот чудесный дом надо благодарить заводы и фабрики. А в начале прошлого века ты жила бы в убогой лачуге или — даже наверняка — в польском гетто.

— Папа говорит то же самое. И оба вы, разумеется, правы. Я порой несу такую чушь…