Белва Плейн - Бессмертник

— Вас в прихожей джентльмен дожидается.

Мистер Лавджой стоял возле самой двери.

— Я зашел поблагодарить. Моя жена очень расстроилась из-за собаки. И только потом поняла, что она вас не поблагодарила.

— Верно, не поблагодарила. Но это не страшно.

— Типпи порезался осколком бутылки. Ветеринар сказал: вы подобрали его очень вовремя. Мог умереть от потери крови.

— Мне жаль всех, кто страдает. Будь то собака или человек…

В прихожую вышла Анна:

— Джозеф, вы о чем? Ты ничего мне не рассказывал!

— Нечего было рассказывать.

— Ваш муж сделал доброе дело. Этот песик нам очень дорог, он практически член семьи.

— Я рада, что муж смог помочь. Проходите, пожалуйста. Зачем же стоять на пороге?

— Спасибо, мне пора. Я смотрю, в доме много перемен, — сказал Лавджой Анне. — Его едва узнаешь.

— Заглядывайте в любое удобное время. С радостью все покажу.

— Еще раз большое спасибо. — Мистер Лавджой поклонился, и дверь за ним закрылась.

— Ну и ну!.. Ты был не очень-то любезен, Джозеф. Если не сказать — груб. Никогда тебя таким не видела.

— Что я должен был делать? Целоваться с ним, да?

— Джозеф! Что на тебя нашло? Он такой милый, приятный человек…

— Что, интересно, в нем приятного? Что ты можешь понять за полминуты? Анна, ты иногда мелешь ерунду, как ребенок!

— А ты говоришь глупости и ведешь себя, как отвратительный грубиян. Мне, конечно, все равно, но, по-моему, с соседями стоит быть повежливей. Мы вполне могли бы с ними подружиться.

— Очень мы им нужны! Они ждут нас с распростертыми объятиями.

— Дружим же мы с Уилмотами с нашей улицы.

— Ладно, ладно, не кипятись. — Он похлопал ее по спине.

Дружим? Едва ли. Но что-то человеческое в отношениях проскальзывает. Он постоял, глядя через открытую дверь на полыхающий в камине огонь, на портрет Анны над камином. Нет, он не продаст, не покинет этот дом. Это его дом. Родной дом.

В последнюю минуту вдруг выяснилось, что родители приглашены к кому-то в гости и Айрис придется принимать Тео Штерна одной. Примитивная, топорная уловка. Будто нельзя выдумать что-нибудь поизящнее.

И будто в этом есть смысл. Да никакого! Просто еще одно унижение. Причем с ним — даже унизительнее, чем с другими. Потому что Тео необыкновенно тонкий человек и все прекрасно поймет. Родители сами превозносят его блестящий ум! И рассчитывают, что он не раскусит их ухищрений? Шито белыми нитками!

Ей стало страшно. О чем говорить за столом и потом, после ужина? Вечер такой долгий. И ни разу прежде она не оставалась с ним наедине; правда, несколько раз он из вежливости, благодарный за родительское гостеприимство, водил ее в театр, но это не в счет.

— Селеста, ужин только на двоих.

— Знаю, знаю, мне уже ваша мама сказала. Вот я и спрашиваю: пирог печь? Времени хватит.

— Господи, да делайте что хотите. Мне все равно. Мне вообще сегодняшний ужин поперек горла.

Селеста взглянула искоса, с веселой хитрецой:

— Негоже так говорить, негоже. Человек-то какой хороший, доктор Штерн. Я ему как двери открыла в первый раз, так и полюбила. Стоит себе на пороге — это, мол, дом Фридманов? Я его сразу полюбила.

— Мне он тоже нравится. Но это еще не причина развлекать его одной целый вечер.

— И вы ему нравитесь, по всему видно.

— Ну, конечно, нравлюсь. Мы все ему нравимся. И вы, Селеста, в том числе.

— Ну, значит, я испеку пирог. И подам пирожки с курицей. Он в прошлый раз съел целых четыре.

Даже Селесту подкупил своим венским обаянием! Но нет, ирония тут неуместна. Он не просто изысканно воспитан, умен и остроумен. В нем есть все. А если еще вспомнить, как прошелся по жизни Тео Штерна этот страшный нацистский смерч…

Тео нашел их в прошлом году, сразу по приезде в Нью-Йорк. Вся его семья погибла, все до единого. Как в страшных мистических сказках, где чудища рвут клыками детей и заживо бросают людей в печь. И такое было на самом деле! Она глядела на Тео, и в груди щемило от сочувствия и жалости. Хотелось погладить его пальцы и сказать: понимаю, все понимаю. Только на самом деле это не так. Не пережив, понять невозможно.

Он никогда не говорил о себе. История восстанавливалась по коротким, лаконичным ответам на вопросы, которые задавались тактично, не впрямую. В Англии у него друзья, еще с кембриджских времен. Помогли оправиться, обрести почву под ногами. В Британскую армию он пошел не врачом — солдатом. Хотел стать орудием мщения. И нашел в конце концов дело по себе. Еще ребенком Тео прожил четыре года во Франции. Благодаря этому он свободно владел французской разговорной речью и даже сленгом. Поэтому его послали работать в подполье: закинули на парашюте во Францию, с «легендой» и фальшивыми документами. И он видел своими глазами все, от чего у Айрис стынет сердце. Даже от нескольких кадров, мелькнувших в военной хронике. А Тео жил среди этого ужаса не день и не два.

Однажды папа поднялся и неловко, одной рукой, обнял Тео. Он был очень взволнован, и Тео тоже. Они стояли так, посреди комнаты, словно отец и сын. Словно Мори вернулся домой…

Айрис быстро выбрала платье, туфли и пустила воду в ванну. Погрузилась в жидкий жар и блаженно откинула голову. Вот бы полежать так долго-долго, а потом сразу в постель с книжкой.

Папа строит планы насчет Тео. Планы — насчет Тео! Уговорил его открыть кабинет здесь, в пригороде, а не в Нью-Йорке, даже помог найти помещение. А если Тео не хватает денег на оборудование — оно ведь нынче дорогое, — Джозеф будет счастлив одолжить ему нужную сумму. Нет, спасибо, хватает. Деньги не проблема. Но он никогда не забудет их доброту, они для него как семья. Почему «как»? Они и есть семья! Да, он чувствует то же самое. Кроме них, у него никого нет.

Он красив, хотя, должно быть, очень похудел и выглядит старше своих лет. Подобные черты лица принято называть «мужественными». Внимательные глаза, не отрываясь, смотрят на собеседника — Айрис порой не выдерживает и отводит взгляд. Тео должен нравиться женщинам. И любая, которую он захочет и поманит, достанется ему без труда. А захочет он такую, как… первая. «Красавица была, — вспоминала мама. — Прямо вся светилась, точная копия Эли». И Мори, потому что Мори был похож на Эли.

Мужчины. Чего они хотят? Красоты? Да, конечно. Но не только и не всегда. К ней приходили матери учеников: женщины всех форм и размеров, нежные и грубые, умные и глупые, воспитанные и невоспитанные. Но ведь есть в них что-то, за что их выбрали? Что же?

Ночи напролет лежишь и думаешь: в чем же дело? А вокруг только секс, только заповедное мужеско-женское действо. В кино показывают лишь поцелуи и объятия, но они — хотя это остается за кадром — ведут в постель. Ты этого не видишь, но знаешь. Все всегда об этом. Все начинается с постели. С мужчины и женщины. С секса.