Эдвард Эбби - Костер на горе

Чувствовалось, мой страж расслабился, стал дышать медленней и глубже. Вмиг я вырвался и побежал через двор к дому.

— Остановить мальчишку!

Двое затопали следом за мной, догнали на полпути и оттащили к стене барака. На этот раз, ни словом не обмолвясь, тот помощник применил наручники.

Ждали дальше.

Видимо, не в состоянии выдумать что-либо более подходящее, шериф в конце концов скомандовал дать новый залп слезоточивым газом. Люди выстрелили, гранаты пошли дугой по воздуху и шмякнулись об стену, о двери и оконные ставни, закрыв дом пылью и дымом.

Прежде чем газ рассеялся, шериф вышел из укрытия — храбрый человечишко — и потопал к крыльцу с топором. На полдороге горстка пыли образовалась у его ног, пуля рикошетом от земли пошла вверх. Шериф замер, не сводя глаз с дома, сжимая топор. Снова заговорил карабин, пуля пропела у шерифова плеча. Он повернулся и заковылял назад под кров машин, ругаясь.

— Убей их, дедушка, — раскричался я. — Убей их! Чего ты ждешь? — Почему он стреляет вокруг да около — газ слепит? Меня слепили слезы. Я ворочал так и сяк наручники, брыкался, когда помощник шерифа пробовал меня усмирить.

Свою незадачливость шериф стал вымещать на мне.

— Засадите этого мальца в машину, — вопил он, — и уберите с глаз долой.

Его помощник склонился надо мною.

— Остальным, — рычал шериф, — отставить гранаты. Прошьем-ка трассирующими этот дом, авось спалим тамошнего ветхого психа!

И тут наших ушей достиг гул мотора. Все услышали. Помощник, стоявший надо мной, заколебался, шериф закрыл свой рот, остальные пялились на спуск с гребня, где дорога вилась меж каменных глыб.

Солнце отразилось от стекол большого автомобиля кремовой окраски, появившегося сверху, он мчался вниз по дороге с самоубийственной скоростью. Машину всю трясло, она вздымала султаны пыли, ее занесло при повороте возле ограды выгона, и вот она близится, уже въехала под деревья. На переднем сиденье рядом с Лу было видно бледное лицо, широко раскрытые глаза перепуганной женщины. На какой-то миг я со страхом подумал, что это моя мама, но потом распознал Мариану, мою аламогордовскую тетю.

Лу пригнал машину прямиком на открытое место между домом и осаждающими, с маху дал тормоза, выпрыгнул, пока пылища бешено вертелась вокруг автомобиля и скрежет резины о камень еще висел в воздухе. Он быстро все оглядел, застыл — высокий, несгибаемый — на солнце, во внезапной тревожной тишине.

— Лу! — позвал я.

Он меня увидел, сознание беды обожгло ему лицо.

— Освободите мальчика, — приказал он.

Помощник шерифа поспешно отстегнул наручники. Тетя Мариана теперь вылезла из машины и, заметив меня, побежала навстречу, неловко спотыкаясь на своих высоких каблуках, протянув вперед руку и заливаясь слезами. Она прижала меня к себе, да так крепко и тесно, что я едва дышал и не мог видеть дальнейшие действия Лу. Но я больше не беспокоился, страх как рукой сняло, а с ним и ярость, обжигавшую меня, пока дожидался Лу.

— Ох ты, бедный мальчик, бедненький мальчишечка, — плакала она надо мной. — Что ты тут делаешь? Почему тебя не услали отсюда? Почему он позволил тебе остаться? — И все обнимала меня и покрывала мои глаза поцелуями. Надо было высвободиться.

— Пожалуйста, — сказал я, — пожалуйста, дедушка там у себя в доме. Дай, пожалуйста, дай возможность мне видеть.

Лу с вытянувшимся в гневе лицом заговорил с шерифом, но так тихо, что я ничего не расслышал. Вдруг он резко отвернулся от шерифа и двинулся в сторону дома. В руке у него был топор.

— Джон! — крикнул он. — Пора подчиниться. Впусти меня. Это Лу. Как себя чувствуешь?

Изнутри донесся голос дедушки, непривычно глухой:

— Не подходи, Лу. Не подходи.

— Я войду к тебе, старый коняга, и не пробуй меня остановить. — Лу упрямо шагал к крыльцу, сбив шляпу на затылок, и под рукой поблескивало лезвие топора.

— Стой, Лу! — закричал старик. — Сейчас же остановись.

— Не остановлюсь. Валяй стреляй.

Старик выстрелил поверх головы Лу. Пуля простонала, срезала еще несколько листьев с тополей.

— Стой, Лу. Не подходи.

Лу шел себе.

— Не буду стоять, старый дурень. Давай-ка выходи оттуда.

Послышался грохот падающих досок. Дверь распахнулась, и мой дедушка появился на пороге, наставив карабин прямо в Лу.

— Стой. Стой, Лу, что это еще ты затеял?

А Лу был уже почти на ступеньках крыльца.

— Стреляй, старый коняга, — сказал он. — Чего там, пристрели меня. — И отбросил топор.

Дедушка вскинул ружье и вновь выстрелил, над самой шляпой Лу. Эхо не успело замереть, как старик перезарядил карабин.

— Последний раз говорю, Лу. Последний. Тронешь мой дом — и я убью тебя.

Лу, похоже, смутился на миг. Почти не двигался. Наконец сказал:

— Значит, так, — и ступил на веранду, от деда его отделяли три шага, и тот прицелился прямо в живот Лу.

— Я убью тебя! — вскричал старик.

— Вот он я, — ответил Лу. Остановился и развел руки. — Вот он я.

Мой дедушка молчал. В тени веранды можно было рассмотреть, что он трясется всем телом, а лицо его побелело от ненависти, ожесточения и безнадежности.

— Ты предатель! — разгневался он. — Ах, Лу, грязный ты предатель! — И он швырнул карабин сколько было силы на пол веранды. Колени его подкосились.

Лу не дал ему упасть и помог подойти к нам — к тете Мариане, ко мне и к машине, которая увезет его с ранчо.

Казалось, дедушка плачет: плечи дергаются, голова поникла, пальцы сжимаются до боли, но глаза, когда я заглянул в них, были выжжены насухо. Он напоминал слепого.

Лу и Мариана усадили его на заднее сиденье автомобиля. Я не сводил глаз со старика. Лу положил свою сильную руку мне на плечо.

— С ним все будет в порядке, Билли. Отправляемся.

Я скинул с плеча его руку и сверкнул глазами:

— Не тронь меня, Лу Мэки. Мы с тобой больше не разговариваем.

Тремя днями позже старик исчез.

Мы, он и я, остановились у тети Марианы в Аламогордо, спали в комнате для гостей, тетя нас старательно кормила. Мне предстояло отправиться на Восток уже на следующий день, а дедушке — никуда не уезжать. Но он уехал. Скрылся. И я видел, как это было.

Первые сутки после того, как его разлучили с ранчо, он болел. Ни с кем ни слова, ни на кого ни взгляда. Просто сидел на стуле или лежал в постели, глаза широко открыты, смотрят в никуда.

Тетя Мариана вызвала врача, тот обследовал у старика глаза, пострадавшие, но не то чтоб серьезно, от жгучего слезоточивого газа. Врач осмотрел и прослушал дедушку, не обнаружил ничего особенного, кроме временного, как выразился, нервного шока. Назначил успокоительные таблетки и основательный отдых.

Дедушке, похоже, стало лучше через день. Он съел легкий завтрак, сел в тени на крыльце, поглядывал, как соседи гоняют бензиновые газонокосилки по своим крохотным лужайкам, перекинулся словом-другим со мной и с тетей. Спросил, кормлены ли лошади. Тетя Мариана ответила, что с лошадьми все в порядке, Лу держит их на одном участке восточнее Аламогордо. Старику пришлось переспрашивать — под почти непрерывный рев реактивных самолетов над головой трудно вести беседу. Тетя повторила свой ответ, старик никак не откликнулся. Не думаю, чтоб он долго спал во вторую ночь — дважды будил меня, что-то бормоча и поднимаясь с кровати побродить по дому.