В. Коваленко - Внук кавалергарда

— Мой отец, а значит, его брат тоже помер, — вздохнул дядя Ваня.

— А меня тетя Нюра зовут, — плаксиво вставила слово старуха.

— Извини, тетя Нюра, десять лет, как у вас не был, почитай, всех перезабыл, — суетливо оправдывался дядя Ваня, косясь на принесенную женщиной бутылку самогонки.

— Из буряков? — кивая на бутылку, блеснул глазами он.

— Зачем из буряков! — возмутился второй красивый мужчина с густой волнистой шевелюрой. — Из зерна. Мы для гостев дерьмо не поставим.

Нас пригласили за стол. Не прошло и полчаса, как появилась вторая бутылка, а за ней и человек пять колхозников. Почти каждый нес с собой бутылку огненной воды, то бишь самоката. И пир пошел.

Подошли еще три женщины и с ними девушка примерно моего возраста. Все чинно перешли в переднюю комнату за больший стол.

Затем начались разговоры о прошедшей посевной, о паскуде-бригадире МТМ, о сломанном тракторе и черт его знает, еще про что.

Дядя Ваня, разомлев от крестьянских разговоров, вдруг вспомнил, что он когда-то работал в башкирском колхозе ветеринаром, и начал спорить с густоволосым мужиком о надоях. Хотя он в этом ни фига не соображал.

После горячих споров они начали целоваться и панибратски хлопать друг друга по спине. Дядя Ваня, увлекшись лобызанием, в горячке поцеловал соседку слева. Тут же загорячился ее муж, сидящий рядом лысоватый мужик. И у них начались разборки, закончившиеся пьяной потасовкой.

Но я этого уже не видел, так как мы со смазливой девушкой Любой ушли во двор и залезли на сеновал. Помню, что там я начал хвалиться, какой я замечательный художник и что у меня скоро будет в Оренбурге персональная выставка. Хотя сам от себя я услышал об этом впервые, но это ничуть не снижало моего липового авторитета.

Потом мы начали миловаться, и я все называл ее Ниной, именем моей жены.

Переворошив все сено на сеновале, мы, утомленные, заснули. Вечером меня разбудила Люба и предложила погулять по деревне.

Взявшись за руки, мы прошли по деревенской улице и вышли за околицу. Нас провожали хриплым лаем все деревенские собаки из подворотен и ухмыляющиеся бабки со дворов. Но на меня снизошло пьяно-идеалистическое настроение души, и я начал на ходу сочинять стихи.

Я сочинял, как чукча, про то, что вижу. Но кроме взошедшей луны я больше ничего не наблюдал, и поэтому мой поэтический костер на этом потух. Но мне было совестно признаваться в этом Любе, и я тут же нашел причину, как покончить с упрямыми рифмами, с моим неловким положением. Заметив невдалеке длинное здание, я попросил ее подождать меня, а сам побежал к нему. Не пробежал и десяти метров, как тут же провалился в какую-то яму, полную вонючей жижи. Но зато с поэзией было покончено раз и навсегда.

Люба со смехом вытаскивала меня, серьезно упрекая:

— Куда ты чесанул, это же свиноферма, а не клуб. Вот и провалился в яму с поросячьим дерьмом. Побежали быстрей к бабушке в баню, она топила. Там я тебя и за стираю.

И мы прытко побежали к бабушке в баню, а стихи мне больше не хотелось сочинять. Как говорится: не было бы счастья, да несчастье помогло.

Люба замочила мое белье, а меня отправила в баню мыться. После бани она дала мне надеть старый братов костюм, который сидел на мне, как на зэке-пассажире, который ехал свататься. Вот только шляпы белой не было.

— Идем к тете Нюре Кононенко, — позвал я ее, когда со «свинарником» было покончено.

— К какой Кононенко? — переспросила она, развешивая на заборе мои брюки и рубаху. — К Анохиной тете Нюре, — догадливо сказала она.

— А мне хотя бы и к Сидоровой, лишь бы там дядька был, — буркнул я, направляясь к калитке.

Дядька лежал на полу на расстеленной фуфайке, вел беседу с лысым мужичком. Мужик сидел рядом на коленях и разливал самогон по стаканам.

— Я ведь че, Иван, обиделся, не на то, что ты мою жену целуешь, а на то, что ты у меня об этом разрешения не спросил, а вот спроси — и целуй, сколько хошь. А я ведь тебе спервоначалу поросенка хотел подарить. Знаешь, сколько у меня много поросенков. Аж двенадцать штуков. О-о-о! — И мужичок восторженно закатил глаза.

Заметив меня, дядя Ваня часто-часто заморгал глазами и, открыв рот, пораженно спросил:

— Где ты такой лапсердак достал, уж больно он для тебя маленький?

Я кивнул на Любу:

— Она подогнала.

Мужик, протягивая дядьке стакан, икнув, проговорил:

— А хошь, я тебе сейчас поросенка отдам. Пошли ко мне, — и снова икнул.

Падая с одного бока на другой, дядя Ваня кое-как встал на четвереньки и, задрав голову, попросил меня:

— Поехали, Юрк, он нам поросенка подарит.

Я с ужасом начал отказываться:

— Да я ни разу не ездил, как я поеду, к тому же на улице только светает.

— Все это для моряков пыль, — категорично заявил дядька и, держась за стену, пошел на улицу, — я тебе обещал научить ездить на машине, научу, — оборачиваясь ко мне, решительно заявил он.

И я поехал, правда не дальше соседского забора. Треск ломаемого штакетника был слышен на всю деревню. Он с матюгами согнал меня с водительского места:

— Тебе на ишаке надо учиться ездить, а не на машине!

Поблагодарив таким образом меня за поездку, он дальше поехал сам. Поехал до телеграфного столба. Раздался страшный скрежет металла о бетон, и слова его дикой благодарности донеслись до нас. А мы с Любой полезли спать на сеновал. По улице уже гнали коров. Утро начиналось.

Обратно они прикатили машину ближе к обеду.

— А че своим ходом не поехали? — спросил их кучерявый дядя Витя.

— А мы ключи не нашли, — ответил лысый мужичок, доставая из карманов две бутылки самогонки.

Поиски увенчались успехом: ключи оказались на полу машины под сиденьем.

— Такое дело стоит обмыть, — обнимая мужичка за плечи, радостно объявил дядя «Ваня.

И мы начали обмывать. Сколько дней мы обмывали великую радость, я уже не помню.

Только однажды прибежал чей-то малай и криком сообщил нам, что сейчас сюда приедет председатель колхоза вместе с участковым. Всех выгонит на работу, а гостей отправит в райцентр.

Такая перспектива, оказаться в райцентре без документов, нас ни в малейшей степени не прельщала. Я по-шустрому переоделся, а так я все время и ходил, как беспризорник. И мы, оперативно распрощавшись, пообещав всем вскорости вернуться, отъехали домой.

Лысенький мужичок и Люба долго махали нам вслед рукой.

Ехали мы, как по скользкой дороге, хотя это было не так. Дядя Ваня, как пионер, крутил баранку и жутко матерился, постоянно добавляя:

— Идем ко дну, настроение бодрое.

В салоне стоял ощутимый трупный запах. Я открыл окно и высунул голову наружу.

— Ты никого там не убил? — спросил дядька, останавливая за деревней машину.