Борис Мишарин - Ангел возмездия

В городе с таким случаем проблем нет. Кто с кем спит, живет ли жена в квартире или любовница — дела нет никому. Иногда соседи и не знают друг друга в лицо, не говоря уже об именах. Другое дело в деревне. Там все обо всем знают и ему, и сейчас девочкам, в принципе, все равно, что о них думают. А вот их маме не безразлично, она живет в этом маленьком мире, общается с односельчанами и то же знает про них все. Самый сложный следующий момент и состоял в том, как объяснить матери.

Девчонки, проснувшись утром, вставать не хотели, и каждая делала вид, что еще спит. Размышляли о своем и, конечно, о нем, о Владимире, почти одинаково, с расхождением в мелочах и деталях. Чувствовали его теплоту и заботу, особенно в этот вечер и ночь, когда он ласкал их по-прежнему, но с особой нежностью гладил животик и уже что-то нашептывал зародившемуся потомству, словно его слышали и понимали. Каждая считала его своим родным и близким человеком, и чувство неопределенности растворилось в его предложении стать женами, унося понемногу, и ревность друг к другу. Может, смирились они внутренне, может что-то другое сыграло свою роль, но той собственнической позиции не было и если говорили, мой Вовочка, то без абсолютного желания причинить боль сестре. Всегда находясь вместе, они не были сестрами по крови и знали об этом, называя одну женщину мамой, а теперь и одного человека мужем и в будущем отцом родных детей.

Так сложилась их жизнь и где-то наверху, в книге судеб, было записано, видимо, что приедут они в город, снимут квартиру и полюбят одного парня и станут счастливы с ним.

Владимир давно уже понял, что девчонки проснулись и делают вид, что спят. Не было того ровного дыхания и еле слышного посапывания, и сейчас казалось, что они вообще не дышат, только грудь поднималась и опускалась ритмично. Он ласково и потихонечку стал поглаживать груди с обеих сторон, чувствуя, как зашевелились ручонки и поползли осторожно вниз его живота. Глаза их так и не открывались, только, может быть, еле-еле заметная доброта тронула губы, начинающие приоткрываться, да дыхание стало почаще….

В субботу не было занятий в ВУЗе и впереди целых два дня, пока еще не спланированных действий. Владимир решил съездить в деревню и не потому, что надо все объяснить и рассказать матери, это само собой, но и забрать теперь уже все вещи девочек, всю одежду, которой было немного. Они, вздохнув, согласились, поддержали его идею, радовались его прямоте и честности. Но разговор с матерью пугал, настораживал неопределенностью последствий, хотя и был предрешен. Как она отнесется к этому — поймет или проклянет навсегда?

Но Владимир уверял, что все матери, любящие своих детей по-настоящему, в принципе одинаковы. Поворчат, пожурят и благословят. Надо только рассказать все умеючи, постепенно и обстоятельно. И желательно без него. Он не уходил от ответственности, считая, что в доверительной беседе мать лучше поймет дочерей. И они так считали, хотя иногда подковыривали его беззлобно и ласково.

Машина пришла в деревню под вечер, Владимир высадил у ворот девчонок и сразу уехал обратно в город, что бы утром вернуться. Переживал сильно и беспокоился за них.

Мать, увидев дочерей, всплеснула руками, обрадовалась безмерно и сразу же обняла обеих.

— Ой! Да как же вы так неожиданно… Я ведь чувствовала, ждала, но попозже, когда автобус придет. Ужин вот приготовила. Может расписание поменялось? А я и не знаю.

— Нет, мама, расписание не поменялось, мы на машине.

— Так чего же вы не зовете водителя в дом — пусть отдохнет, поест с нами, — забеспокоилась мать.

— Он уже уехал, мама.

— Ну, тогда ладно, — махнула она рукой, — нехорошо, конечно, не поблагодарила его, — девочки улыбнулись обе, — пойдемте в дом, устали с дороги? — она все еще не могла нарадоваться и успокоиться, оглядывая дочерей со всех сторон. — Похорошели, пополнели немного — видно на пользу учеба пошла.

— Учеба, конечно, на пользу, мама, — улыбнулась Ирина, — но там не надо так рано вставать, доить корову, кормить свиней, курей и остальную живность. Нет физического труда, вот и поправились мы. Но ничего, завтра утром все вспомним, глядишь, и скинем по паре килограмм.

Девчонки рассмеялись, а мать засуетилась на кухне, накрывая на стол. Они хотели помочь ей, но она запретила, пояснив, что это ее праздник и все сделает сама.

Наконец уселись за стол и за едой девушки выспрашивали у матери о здоровье, новостях и все деревенской жизни. Собственно ничего нового не произошло, все по-старому, лишь они, две студентки на все дворы, вносили свои коррективы. Поступало их семь человек, пять вернулись обратно ни с чем. Сейчас, по сути, бездельничают, нет работы, и не предвидится, кроме как выращивание и сбор урожая на собственном огороде в летнее время. Мужики зимой охотятся, заготавливают дрова, да пьют самогонку, а бабы ухаживают за скотиной и то же иногда прикладываются к спиртному, но не все.

Подошла и их очередь говорить о себе. Начала Татьяна, как они и договорились.

— Ты знаешь, мама, а я влюбилась…

— И я влюбилась, — вторила ей Ирина.

— Вот радость-то, — забеспокоилась мать, — а парни славные, порядочные? Ну, не тяните, рассказывайте по порядку.

— Очень славные и порядочные парни, мама, — со вздохом продолжила Татьяна. — Только не парни, мама, а парень. Влюбились мы в одного, мама, так уж получилось…

— Ой! Да как же это, что же теперь делать-то, — запричитала мать. — Вот горе то… А он, он-то кого-нибудь из вас любит?

— Почему же горе, мама? — продолжила нелегкий разговор Татьяна. — И он любит, в том то и дело, что любит. Обеих любит и сильно.

— Да как же это? — запричитала мать снова, — что же теперь будет? — ее глаза наполнились слезами. — Вот горе то…

— Ну что ты заладила, мама, горе да горе? Нет никакого горя. Мы его любим, и он нас любит — какое же это горе? — Татьяна решила вывалить все сразу. — И мы беременны, мама, обе беременны от него.

Мать закрыла лицо руками, плакала молча, ничего не говоря. Потом сквозь слезы начала говорить понемногу.

— Как же вы так подвели меня, доченьки? Ни помолвки, ни свадьбы… А он станет бегать от одной к другой и что за жизнь будет, что вы детям своим расскажете? А если вообще бросит обеих — кому вы нужны с ребятишками?

Мать сидела на стуле и плакала, а Ирина с Татьяной не знали, как ее успокоить. Разговор решила продолжить Ирина.

— А не надо никуда бегать, мама, мы уже живем вместе, втроем в одной квартире. И пойми ты, наконец, мама, мы любим его, и он нас любит. Станем жить, как гражданские жены, детей он, естественно, на себя запишет, а значит и будет у них родной и единственный отец. Он очень хороший, мама, и мы счастливы с ним. Разве ты не хочешь нам счастья?