Ричард Форд - Канада

Комната моя, после того как солнце перестало греть крышу, остыла. Я выключил вентилятор и лежал в раздробленном лунном свете, думая о родителях. Мне хотелось, чтобы сердце мое поуспокоилось. Оно весь день билось так, точно я описывал круги по беговой дорожке стадиона.

В мыслях моих родители снова стали иными, слились, — но не так, словно они опять полюбили друг дружку, отбросили различавшие их частности. Это неверно, они остались теми, какими были. И если меня прошедший день потряс и привел в замешательство, то для них он сложился еще и похуже. И все-таки чувство, что в сознании моем они стали менее различимыми, принесло мне облегчение. Как уже говорилось, я, надо полагать, на время лишился в тот день части рассудка. Возможно, и полная его утрата выглядит вовсе не так, как нам представляется.

Что мы будем делать завтра утром, да и весь завтрашний день, я и вообразить не мог. Если кто-то явится к нам, мы откажемся покинуть дом. А если приедет Милдред Ремлингер, она сама скажет нам, что делать. Пока я лежал в постели, несколько раз принимался звонить телефон. Бернер ответила на один звонок, сняла трубку — а ну как это Руди звонит. Однако на ее «алло» никто не ответил, и больше она подходить к телефону не стала.

В конце концов я почти заснул, хоть мое сердце и продолжало стучать как-то странно. И вдруг ощутил рядом с собой Бернер: она пришла в мою комнату и забралась ко мне в постель — второй раз за одну неделю. Как я говорил, со времени переезда в Грейт-Фолс мы с ней спали в разных кроватях. Когда родители выделили для Бернер отдельную комнату, я скучал по сестре и, конечно, порадовался бы ее возвращению. Сам-то я в постель Бернер ни за что не полез бы. Это могло лишь разозлить ее — или просто дать повод в очередной раз меня высмеять. Но теперь я был доволен тем, что она рядом.

Бернер недавно плакала, от нее пахло слезами и сигаретами. А одежды на ней никакой не было, и это меня поразило. Кожа у нее была холодная, она тесно прижалась ко мне, одетому в пижаму. Продрогла от плача. Она взяла мою руку, положила себе на живот и сказала:

— Согрей меня. Не могу заснуть. — Пошмыгала носом, вздохнула. — Зря я виски пила. Оно сон разгоняет.

И приникла ко мне еще теснее. Теперь я ощутил исходившие от ее волос запахи мыла, «Викса», зубной пасты, дыма. Она прижалась бугристым лицом к моей шее, щеки ее были влажными, холодными, нос забитым.

— Я спал, — соврал я.

— Так и спи, — ответила она. — Я тебе не помешаю.

Поезд свистнул в ночи. Я сложил на груди руки. Бернер крепко стиснула одну из них.

— Теперь я одна убегу, — прошептала она мне в ухо. Потом откашлялась, сглотнула, пошмыгала носом и прибавила: — Я сумасшедшая. Мне все равно, что со мной будет.

После этого сестра некоторое время молчала. Я лежал рядом с ней, тихо дыша. Неожиданно она поцеловала меня в шею, крепко, прижалась ко мне еще сильнее. Я против ее поцелуев ничего не имел. Мне от них только спокойнее становилось. Она отпустила мою руку, провела по мне ладонями, шершавыми и костлявыми.

— Я хотела сделать это сегодня с Руди, — сказала она. — Но сделаю с тобой.

— Ладно, — ответил я. Мне тоже хотелось. И ничто меня не останавливало.

— Это недолго. Мы уже занимались этим в его машине. Ты, я думаю, знаешь, как все делается.

— Совсем ничего не знаю, — признался я.

— Тогда ты подходишь в самый раз. Вообще-то, оно ничего не значит. Ты обо всем забудешь.

— Хорошо, — согласился я.

— Поверь, — прошептала она. — Это все пустяки.

Ну и довольно об этом. Пересказа оно не заслуживает.

То, что мы сделали, было неважно, разве что для нас, да и то всего лишь тогда. Ночью Бернер проснулась, села, взглянула на меня и сказала (я не спал):

— Ты не Руди.

— Нет, — подтвердил я. — Я Делл.

— А, ну ладно, — сказала она. — Я просто попрощаться хотела.

— До свидания, — сказал я. — А ты куда?

Она улыбнулась мне — моя сестра — и сразу заснула, а я обнимал ее, на случай, если она замерзнет или испугается чего-то.

Странно это было — проснуться в доме одному, без родителей. Не так давно мы уже просыпались без них, когда они уезжали грабить банк, однако на этот раз, в понедельник, все было иначе. Они сидели в тюрьме — так мы думали, — а мы никакого представления о том, что с нами случится, не имели.

Я проспал до восьми — к этому часу солнечный свет нагрел комнату, и проснулся я в поту. В коридоре уже работал вентилятор. Бернер в моей постели отсутствовала. Простыня рядом со мной была прохладной, значит, сестра покинула меня уже немалое время назад. Сквозь стены пробивался шум движения по Сентрал. С аэропорта в холмах поднимался самолет. Я подумал, что Бернер ушла насовсем и с предстоящим днем мне придется справляться в одиночку.

Впрочем, одевшись и выйдя из моей комнаты, я обнаружил сестру на кухне. Она разогрела вчерашнее мясо, съела часть его и мне оставила на тарелке квадратный кусок, — я сжевал мясо, запивая холодным молоком. В доме все еще пахло пивом и сигаретами. Я подумал, что надо бы вытащить мусор, пока не разгулялась жара.

Бернер надела в тот день бермудские шорты, которые почти никогда не носила и из которых торчали ее безволосые веснушчатые ноги с длинными ступнями. К ним она добавила белые теннисные туфли и матроску. От нее пахло душем. Волосы она зачесала назад и перевязала красной ленточкой. О ночном происшествии мы разговаривать не стали. Ее оно, похоже, нисколько не удручило, меня тоже. Мы стали другими людьми, не теми, какими были, и, на мой взгляд, это было хорошо.

— Мы должны навестить их, — сказала Бернер, ополаскивая в раковине две тарелки и глядя в окно на боковой двор — на бадминтонную сетку, соседский дом, кол для бельевой веревки. — Их могут перевести в другое место, и больше мы их не увидим.

Мокрыми пальцами она сняла с разделочного стола газету и бросила ее на стол передо мной:

— Кто-то подсунул под нашу дверь приятный подарок.

Это был свежий номер «Трибюн», сложенный так, чтобы в глаза первым делом бросались раздельные, напечатанные бок о бок фотографии наших родителей — сделанные в тюрьме. Каждый держал белую картонку с надписью «Тюрьма округа Каскейд» и номером под ней. Темные волосы отца были растрепаны, он улыбался. У мамы губы были сжаты, уголки рта опущены вниз — я ее никогда такой не видел. В очках, тесно сидящие глаза широко открыты, испуганы, слово перед ней разворачивалась какая-то страшная сцена. Заголовок гласил: «Грабители банка Северной Дакоты». Человек, оставивший нам газету, булавкой приколол к ней вверху страницы написанную от руки записку: «Я подумал, что вам будет приятно увидеть это. Уверен, вы ими очень гордитесь».

Странная заботливость. У меня, когда я прочитал записку, даже руки задрожали. В статье говорилось, что в прошлую пятницу, утром, наши родители ограбили Национальный сельскохозяйственный банк в городке Крикмор, штат Северная Дакота. Было использовано оружие. Сумма похищенного — 2500 долларов. Оттуда родители бежали в Грейт-Фолс, и здесь их арестовали в доме, который они снимали в западной части города. Наш отец, чье имя было почему-то взято в кавычки («Беверли», а мамино — «Нива»), описывался как «уроженец штата Алабама», уволенный из ВВС и некоторое время находившийся под негласным надзором полиции Грейт-Фолса по подозрению в совершении преступлений совместно с индейцами из резервации «Рокки-Бой». О маме было сказано, что она родом из «штата Вашингтон» и преподает в школе Форт-Шо. Ранее не арестовывалась, однако в настоящее время проводится расследование обстоятельств, при которых она получила гражданство. На этой неделе преступники будут экстрадированы в Северную Дакоту. Дети их в статье не упоминались.