Ричард Форд - Канада

После того как тюремщик — имени своего нам не назвавший — забрал у нас пакеты, заставил вывернуть карманы и показать внутренность нашей обуви, он возвратился в свою комнатку, достал из стола большой металлический ключ и поманил нас к себе. Пол за железной дверью оказался светло-желтым, и я даже сквозь подошвы почувствовал, что он жестче и холоднее, чем пол нашего дома. Наверное, это и ощущает каждый, кто сидит в тюрьме, — что назначение ее противоположно назначению его дома.

Дорогой мы с Бернер говорили о том, что скажем нашим родителям. Однако, пройдя в решетчатую дверь за столом полицейского, которую он отпер большим ключом, мы и друг другу-то ничего не сказали. Бернер несколько раз кашлянула и облизала губы. По-моему, она уже жалела, что пришла сюда.

За решеткой обнаружилась еще одна дверь, такая же, пространства между ними для нас троих хватило едва-едва. Судя по всему, сбежать отсюда было невозможно. Здесь стоял аромат все того же соснового дезинфектанта, однако к нему примешивались запахи еды и, возможно, мочи, как в школьном туалете. Лязг, с которым открылась дверь, эхом прокатился по бетонному коридору. Из стены торчал водопроводный кран, под краном лежал свернутый черный шланг; бетонный пол, никак здесь не окрашенный, влажно поблескивал.

Мы видели лишь ряд ведших в камеры дверей. Где-то разговаривал по телефону мужчина — не наш отец. Из расположенных под потолком зарешеченных окон доносились звуки ударов баскетбольного мяча о землю, шарканье бегущих ног. Кто-то — опять-таки мужчина — засмеялся, потом мяч ударился о металлический баскетбольный щит, такой же, наверное, как в парке, где мы играли летом с Руди. К проливавшемуся в окна жиденькому зеленоватому свету добавлялся желтоватый — свет потолочных, забранных в проволочные колпаки лампочек, до пола почти не доходивший. Коридор смахивал на сумрачную пещеру. Мне он, пожалуй, понравился бы, если б не мысль о том, что где-то здесь сидят под замком наши родители.

— Постояльцев у нас нынче не много, — сказал хромой полицейский, пройдя с нами через вторую дверь и заперев ее. Револьвера у него, кстати сказать, не было. — Они обычно выписываются в понедельник, с утра пораньше. Им наше гостеприимство быстро надоедает. Правда, как правило, они потом опять возвращаются к нам.

Похоже, человеком он был веселым. На столе его стоял крошечный красный транзисторный радиоприемник, в котором что-то негромко пел Элвис Пресли.

— Маме вашей мы тут особый уход обеспечиваем, — продолжал полицейский. — А папа у вас — он, конечно, кремень-мужик.

Он повел нас по бетонному полу, поблескивавшему зеленоватыми и темными полосами. Первая камера, которую мы миновали, была пустой и темной.

— Долго ваши родители у нас не просидят, — продолжал, пощелкивая приволакиваемой ногой, полицейский. Я вдруг заметил в его левом ухе слуховой аппарат. — В среду не то в четверг их отправят в Северную Дакоту.

И тут мы оказались перед камерой занятой — нашим отцом, сидевшим в полумраке на металлической койке, накрытой голым матрасом, под которым виднелись на бетонном полу выпавшие из него клочья белого тика. Я почему-то решил, что это отец матрас и порезал.

— Зря вы пришли, ребятки, — громко сказал он таким тоном, точно в появлении нашем не сомневался.

Отец встал с койки. Разглядеть его как следует я не смог — хоть и увидел, что он облизывает губы как человек, у которого пересохло во рту. Глаза его были раскрыты шире обычного. Бернер отца не заметила и прошла мимо камеры, но, услышав его голос, сказала: «Ой, извини», остановилась и повернулась к нему.

— Слишком уж я на правительство полагался, вот в чем моя беда, — произнес отец, обращаясь словно бы и не к нам.

К решетке он не подошел. Я не понял, о чем он говорит. Лицо у него было встревоженное, усталое и вроде бы похудевшее, хоть он и покинул дом только вчера. Покрасневшие глаза рыскали вправо-влево, как бывало, когда отец пытался найти человека, которому сможет угодить. Южный акцент его усилился.

— Убивать кого-нибудь я и думать не думал, об этом даже говорить нечего, — продолжал он. — Хоть и мог бы.

Он посмотрел на меня, на Бернер и снова присел на койку, зажав кулаки между коленями, словно желая показать, что человек он терпеливый. Одежда на нем была та же, в какой его увезли полицейские, — джинсы, белая рубашка. А вот ремень из змеиной кожи и сапоги у него отобрали, оставив отца в одних грязных носках. Он был нечесан, небрит, лицо казалось серым — совсем как на фотографии в газете.

А меня вдруг охватил покой. Кто бы мог подумать? Рядом с отцом я чувствовал, хоть он и сидел за решеткой, что мне ничто не грозит. И я собрался спросить его о деньгах. Откуда они взялись.

— Мы принесли для тебя туалетные принадлежности, но отдать их тебе нам не разрешили, — сказала Бернер неуверенным, непривычно тонким голосом. Руки она держала за спиной. Не хотела прикасаться к прутьям решетки.

— О, туалет у меня тут имеется.

Отец глянул вбок, на лишенный крышки стульчак, с виду грязный и соответственно пахнувший, потом помассировал одно свое запястье, за ним другое и снова облизал губы, не сознавая, как мне показалось, что делает это. После чего протер лицо ладонями, зажмурился и снова открыл глаза.

— Когда тебя выпустят? — спросил я. Я вспомнил, как Бернер назвала наших родителей врунами, а следом мне полезли в голову и другие мысли. О Северной Дакоте. О синем летном костюме отца.

— Ты это о чем, сынок? — Он слабо улыбнулся мне.

— Когда тебе разрешат вернуться домой? — громким голосом спросил я.

— Когда-нибудь, наверное, разрешат, — ответил отец. Похоже, этот вопрос его не занимал. Он взъерошил пальцами волосы, совсем как в субботу в машине. — Вы на этот счет не беспокойтесь. Вам ведь вот-вот в школу идти, верно?

— Да, верно, — ответил я. Похоже, отцу казалось, что в тюрьме он сидит уже давно. Раньше он знал, когда начинаются занятия в школе.

— Вы с Бернер в шахматы друг с дружкой играете?

Сестре моей он пока не сказал ни слова.

— Где мама? — резко спросила она. Мы оба полагали, что родителей поместят в одну камеру. А следом Бернер спросила: — Вы правда банк ограбили?

— Вон там. — Отец указал большим пальцем на стену своей камеры, как будто мама прямо за ней и находилась. И прибавил: — Она со мной не разговаривает. Да я ее и не виню. — Он покачал головой. — Я с моей задачей не очень здорово справился. Надеюсь, вы, ребятки, не думаете, что со мной оно всегда так бывает.

На вопрос Бернер насчет ограбления он не ответил. А мне хотелось услышать его ответ, потому что я помнил, как несколько лет назад он сказал: «А я бы, пожалуй, попробовал».

— Не думаем, — сказала Бернер.

Он улыбнулся нам из полумрака камеры. Вы, наверное, полагаете, что если бы вам пришлось навещать в тюрьме вашего отца, то у вас нашлось бы что ему сказать, и нашлось немало. Бернер, к примеру, собиралась спросить у отца, не нуждается ли он в чем-нибудь, не должны ли мы позвонить кому-то — и если должны, то кому? Его родным? Адвокату? В мамину школу? Да и я не ощущал почти ничего из того, что ожидал ощутить. Тюрьма отменяет все — для того ее и придумали.