Дэвид Стори - Сэвилл

— С твоего разрешения я тебя больше подвозить не буду.

— Конечно, мне вчера не следовало отказываться, — сказал он.

— Если другие люди тебе интереснее, а на меня ты смотришь просто как на источник услуг, то какой мне смысл затрудняться, — добавил Стивенс.

— Как хочешь, — сказал он.

— Наверно, Торнтон распространялся про Стэффорда.

— Да.

— Он мне так и ответил. То есть я его про это спросил, — сказал Стивенс. — Кажется, он женится на твоей бывшей подружке.

— Мне он этого не говорил, — сказал он.

— А я навел справки. — Он прибавил газу, мотор взревел, и между ними проплыло облако сизого дыма. — На твоем месте я бы держался подальше от этих сукиных детей.

— Каких сукиных детей?

— Из школы короля Эдуарда. Они меня измордовали. И тебя тоже.

Он промолчал.

— Если хочешь, я тебя подвезу, — сказал Стивенс. — У меня был скверный день. — Он нагнулся и откинул подножки.

Колин сел в седло. Они покатили под гору. Когда он слез, Стивенс добавил:

— Я бы все это бросил, только у меня ничего другого нет.

— А почему бы тебе не уехать за границу?

— За границу? — Он снова прибавил газу, словно готовый сразу туда умчаться. — А ты почему не едешь?

— Я помогаю семье, — сказал Колин.

— «Я помогаю семье», — сказал Стивенс. — Значит, семья так тебя навсегда к месту и пригвоздила?

— Я у них в долгу, — сказал он.

— Долги для того и существуют, чтобы их не платить, Я в долгу перед всеми, — сказал Стивенс. — И был бы последним идиотом — и они сочли бы меня последним идиотом, — если бы попытался расплачиваться.

— Ну, а верность обязательствам?

— Обязательствам перед кем? — Стивенс помолчал, ожидая ответа. — У человека есть обязательства только перед самим собой, — добавил он.

Колин отвел глаза. От школы спускались Кэллоу и Торнтон. Торнтон помахал рукой.

— Ну ладно, оставляю тебя твоим друзьям, — сказал Стивенс и уехал, больше ничего не добавив.

— Он обиделся? — спросил Торнтон. — Из-за вчерашнего?

— Да, — сказал он.

— По-видимому, вы раньше были дружны с невестой Невила.

— По-видимому, — сказал он.

— Вероятно, я с ним скоро увижусь. Собственно говоря, он советовал мне, когда меня призовут, поступить в его часть. Не знаю, насколько просто это можно устроить. Но если все-таки можно, то он, конечно, все устроит.

Больше ничего не добавив, Торнтон помахал рукой и побежал через дорогу к своему автобусу.

— Ты их когда-нибудь видел? — сказал отец. Он протянул ему квадратный альбом. На сероватых листах цветными карандашами были нарисованы фрукты и цветы. Их яркие контуры отпечатались на папиросной бумаге, проложенной между листами. Рисунки были сделаны без исправлений, со взрослой уверенностью, словно бы без малейших усилий.

— Кто это рисовал? — спросил он, рассматривая три яблока в вазе. Их краснота незаметно переходила в зеленоватость.

— Твой брат. — Отец засмеялся. — Эндрю. — Он показал обложку. На ней были написаны название поселковой школы и непривычное имя его брата «Эндрю Сэвилл». — Ему было только семь лет.

— А как он умер? — спросил Колин, вдруг вспомнив.

— В одночасье. От воспаления легких, — сказал отец. — Еще вчера был здоров, и вдруг — нет его. У него перед тем была операция. Вот он и ослаб, наверно. Я бы все отдал, чтобы он жив остался.

— А что тут можно отдать? — сказал он.

— Ну-у… — Отец замялся и отвел глаза.

Как-то раз, несколько лет назад, он ходил с отцом поставить цветы на могилу брата. Маленькое кладбище у шоссе, ведущего к шахте, пряталось за высокими живыми изгородями. Из могилы торчал закругленный маркировочный камень с написанными краской инициалами отца «Г.Р.С.» и номером. Они обломали плети куманики, выпололи бурьян с продолговатого холмика, вкопали в его центре банку из-под варенья и поставили в банку цветы. «Надо бы каждую неделю сюда приходить, приводить ее в порядок», — сказал тогда отец, но ни он, ни мать, насколько было известно Колину, там больше не бывали. Теперь, глядя на яркие рисунки в альбоме, отец сказал:

— Надо бы сходить посмотреть, как там могила. Времени-то прошло уж порядочно.

— А на маму как это подействовало? — спросил он.

— Ну-у… — Отец заколебался и сосредоточенно уставился на альбом. — Наверно, полпричины в этом.

— Какой причины?

— Да то, что Эндрю умер… — сказал отец.

В доме стояла тишина. Мать уехала навестить сестру и взяла с собой Стивена и Ричарда — после долгих приставаний и хныканий.

— Вот ты и бываешь такой молчаливый и угрюмый.

— Разве я молчаливый и угрюмый?

— Ты сам должен знать, — сказал отец.

— А я не знаю.

— Не я же первый тебе об этом сказал. — Отец покраснел.

— Я не думал, что я угрюмый.

— Да не всегда, — добавил отец. — Так, в последнее время. — Он все еще смотрел на рисунки.

Чашка на блюдце. Колин со странным ощущением, словно кто-то вдруг дотронулся до него, увидел, как точны и совершенны эти эллипсы, безупречно нарисованные его семилетним братом: почти ни единой неправильности ни в линиях, ни в растушевке голубого узора.

— Твоя мать была на четвертом месяце. Вот, наверно, почему. Она тогда в полное расстройство впала. — Отец словно невзначай закрыл альбом. — Ну, в полное, можешь мне поверить. — Некоторое время он молчал. — Тогда все это таким странным казалось.

— Почему странным?

— Ну, как будто он ушел. — Отец поглядел на него. — А потом опять возвратился.

Лицо отца обрело свежесть, словно на миг он вернулся в те дни, когда сам был молод. Он посмотрел на Колина.

— Но я же все-таки не Эндрю, — сказал он.

— Нет.

Колин снова поглядел на альбом — только в буквах имени и фамилии ему почудилась какая-то смутность: словно его брат, несмотря на ясность рисунков, был не вполне уверен, что он — это он.

Отец тоже посмотрел на альбом, который лежал между ними, точно завещание, а может быть, беда или непонятное отрицание — он не знал.

Несколько дней его мысли занимал только этот брат, так случайно вдруг вторгшийся в них. Теперь он спал в самой маленькой комнате — другая, побольше, перешла к его братьям, — и ему пришло в голову, что спит он, вероятно, на кровати Эндрю. На этой же кровати, вспомнил он, во время войны спал солдат. В его памяти всплыли некоторые эпизоды раннего детства: смутно вспомнилась поездка к морю с отцом и матерью и как он стоял в тележке молочника. Эти картины были щемяще знакомы, как и рисунки в альбоме.

Однажды вечером, когда отец был на работе, он заговорил об Эндрю с матерью, выслушал ее сдержанные ответы, а потом прямо спросил, как он умер.

— Ну, зачем говорить о тяжелом? — сказала мать. — Какое это имеет значение через столько лет? — И добавила: — В конце-то концов в счет идет только хорошее.