Дэвид Стори - Сэвилл

— Нев! Нев! — услышал он их голоса.

Когда он добрался домой, уже давно смерклось. У его велосипеда не было фонарика, и он ехал в прохладной тьме, полузакрыв глаза. Его жизнь обрела новую инерцию. Он мог думать только о рядах копен, о поле, где им предстояло работать завтра, потому что на прежнем все снопы были уже в копнах — он мельком увидел его в сумерках, проезжая мимо. Он смыл пот и пыль и лег спать, отмахнувшись от аханья матери и вопросов отца.

Он оцепенело вытянулся на кровати и сразу заснул.

На этой ферме он проработал семь недель: восемь полей были обкошены и сжаты, снопы сложены в копны. С другой фермы привезли красную молотилку, которую тащил трактор со шкивом, таким же большим, как задние колеса. Один раз он увидел двух мальчиков с островка — они катили на велосипедах по дороге, которая вела от большого дома мимо сараев к шоссе. Они как будто не заметили его. У обоих были каштановые волосы. Они ехали и весело пересвистывались. Иногда он слышал их крики, доносившиеся из-за деревьев, окружавших дом.

Пшеница была обмолочена. В конце седьмой недели, в субботу, они работали сверхурочно, и поздно вечером фермер сказал, чтобы он больше не приходил.

— Ты парень дельный, ничего не скажешь, но у меня тут весь хлеб уже убран.

Фермер отдал ему деньги здесь же, на поле.

Утром он взял велосипед и снова отправился на поиски — заглянул на фермы, где уже справлялся о работе, побывал на новых, еще дальше от поселка. Поздно вечером, когда он уже возвращался и до дому оставалось три-четыре мили, он увидел поле, где работал трактор со сноповязалкой, но никто не копнил. Он свернул к усадьбе, до которой было несколько сотен ярдов, и договорился, что утром начнет работать.

Усадьба стояла у подножия холма, за ручьем, и к дому надо было идти через мостик. Фамилия фермера тоже была Смит.

— Придется тебе одному потрудиться, — сказал он. — Разве что я завтра кого-нибудь подыщу. Мне два поля надо сжать, а копнить некому.

Однако на следующее утро у ворот стояли двое мужчин в темно-коричневой военной форме — один высокий, худой, с длинными черными волосами, другой маленький, широкоплечий, коротко остриженный блондин с белесыми глазами.

— Это Фриц, — сказал фермер, показывая на низкого, — а это Луиджи, — добавил он, указывая на черноволосого, который согнулся и потряс ему руку. — Оба военнопленные, так что, если они попробуют сбежать, ты уж мне скажи. — Фермер засмеялся, и несуразная пара засмеялась вместе с ним. — К шести им надо быть в лагере, так, коли они упрутся, тащи их к воротам. — Он повернулся к нему, подмигнул и сказал быстро и невнятно: — Они ничего, я их и прежде брал; только не гляди, как они работают.

Следующие две недели он копнил с итальянцем и немцем. Первый был пехотинцем и попал в плен в пустыне, второй — летчиком, и его сбили над южной Англией. При нем они объяснялись знаками и жестами, но, оставаясь с ним с глазу на глаз, и тот и другой начинали говорить по-английски — довольно бегло и лишь с легким, словно насмешливым акцентом.

Как-то на поле приехал отец. Колин увидел, что он прислонил велосипед к калитке и стоит возле изгороди.

Он медленно пошел к нему, утирая лицо.

— Вот, значит, где ты работаешь.

Поле было на нижнем склоне холма, за усадьбой. В ясную погоду на горизонте виднелся город — шпиль собора, башня ратуши с конической крышей. Но этот день был пасмурным, и дальний край широкого поля терялся в тумане.

— А это твои военнопленные? — Отец посмотрел на поле между копнами, туда, где высокий итальянец и коренастый немец поднимали снопы, кричали друг на друга, бросали их на землю. У них была манера разбирать готовые копны, потому что один утверждал, что другой забрал его сноп. Они всегда работали каждый сам по себе, но обязательно почти рядом.

И теперь они начали ссориться.

— Ты никуда не годишься.

— Это ты никуда не годишься.

— Ты дрянь.

— Это ты дрянь.

— Schweinhund [3] Мерзавец (нем.). .

— Bastard [4] Ублюдок (итал.). .

Они подрались, и движения их были такими же нелепыми, как перебранка.

Отец засмеялся. Он с недоуменным интересом смотрел, как длинное, словно бескостное тело итальянца извивается вокруг приземистой, плотной фигуры белобрысого немца.

— Ах ты! — Он вытер глаза. — Непонятно, как они хоть что-нибудь делают, — добавил он.

— Почти все делаю я, — сказал Колин. Ему хотелось, чтобы отец посмотрел на копны, на их прямые ряды, на то, как они правильно выстроились по склону. Отец улыбнулся.

— Я смотрю, головы у них крепко привинчены, — сказал он.

Оба теперь катались по земле, скрывались за снопами, снова появлялись — то немец наверху, то, через секунду-другую, итальянец.

— А часового к ним не приставляют? — сказал отец.

— Я никаких часовых не видел, — сказал Колин.

— Так ведь они сбегут.

— По-моему, они сами бежать не хотят, — сказал он и мотнул головой.

Лагерь для военнопленных находился в миле оттуда, возле шоссе. Как-то он проехал мимо, возвращаясь в Сэкстон, — почти от самого шоссе начинались ряды деревянных бараков, окруженных колючей проволокой и буйной живой изгородью. Часовых не было видно, только какой-то солдат, сняв рубаху, возился в моторе автомобиля.

— Они что, весь день вот так и куролесят? — сказал отец.

— Иногда работают понемножку, — сказал он. — Только зачем им это нужно? — добавил он.

— Да ведь они воевали против нас, малый. Ты что, забыл? — сказал отец.

Военнопленные поднялись на ноги. Они отряхнули друг друга и в заключение с церемонным поклоном обменялись рукопожатием.

— В театре это, может, и сгодилось бы, но ведь они должны вкладывать свою долю в общие усилия. — Отец обвел рукой поля вокруг. — Каждый сноп, сжатый здесь, высвобождает место в судовых трюмах.

Он крепче сжал столбик калитки.

— А если они не хотят помогать, так пусть бы те, кто их охраняет, сажали их под замок, вот как я на это смотрю, — сказал отец. Внезапно на его лице мелькнула нервная, полная предвкушения улыбка: военнопленные увидели его и, окликнув Колина, пошли к ним.

— Это мой отец, — сказал Колин и добавил с некоторым вызовом: — Он приехал поглядеть, как вы работаете.

— Как работаем? — Широкое загорелое лицо немца повернулось к длинному печальному лицу итальянца.

— Как работаем? — сказал итальянец, передразнивая его акцент.

— Мы оставляем всю работу Колину, мистер Сэвилл, — сказал немец почти без акцента, с такой небрежностью в голосе, что отец поглядел на него с некоторой тревогой и даже словно чуть было не вытянулся и не отдал честь.

— Он сил не жалеет, — сказал отец и поглядел на поле. После его первой рабочей недели отец без конца повторял: «Тебе платят как подростку за работу взрослого мужчины. Фермеры своей выгоды не упустят, я уж знаю», и теперь добавил: — Плохо только, что он-то сил не жалеет, а другие этим пользуются. — Он повторил: — Да, пользуются, — словно опасаясь, что немец его не понял.