Ричард Харвелл - Колокола

Николай безучастно смотрел на аббата и ничего не отвечал.

— Говори! — приказал Штаудах.

— Я не могу нарушить клятву.

— У тебя была только одна клятва, и эта клятва была дана мне! — заревел Штаудах и ударил ладонью по столу.

Я попятился.

Аббат посмотрел на Ремуса, потом на Николая:

— Итак, кто из вас осмелится защитить этот грех?

— Вы уже поклялись убить меня, — ответил Николай. — Я не буду говорить.

Холодные глаза уставились на монаха поменьше.

— Тогда говори ты, Доминикус.

— Нет, аббат.

— А ты, — обратился он, наконец, ко мне. — Почему ты здесь? Что ты можешь сказать?

Хоть я и был намного выше аббата ростом, я почувствовал себя тем маленьким мальчиком, который стоял в его комнате много лет назад, тем недоноском, которого он, не раздумывая, собирался выгнать из своего аббатства.

— Говори!

Мы молчали. Шипела свеча. Тяжело дышал Штаудах. Он смотрел на Николая.

— Тогда ты не оставляешь мне выбора, — сказал он.

У Николая затряслись руки.

— Он кастрировал меня, — произнес я.

Я почувствовал, как его глаза осматривают каждый изгиб моего тела На его лице возникло недоверие, потом ужас. Наконец-то он понял, почему мой голос не менялся так долго.

— Кастрировал? — прошептал он.

Мои друзья молча смотрели на свечу, горевшую на столе.

— Где?

Они не ответили.

Аббат повернулся ко мне. У него сжало горло, и он едва дышал. Потом он прокашлял несколько слов:

— Говори! Где?! Это случилось в аббатстве?

Мне так хотелось быть сильным. Но колени мои тряслись так, будто сама земля содрогалась под моими ногами.

Аббат встал и навис над свечой:

— Так ты кастрат? Евнух?

Я кивнул. Лицо аббата стало белым, как камень его Церкви. В пламени свечи блестел нагрудный крест.

— И как долго?

— Со дня освящения церкви.

— Но это было пять лет назад, — сказал Штаудах с нараставшим в голосе ужасом.

Я кивнул.

— Помилуй нас, Господи, — прошептал аббат. Несколько секунд он стоял не двигаясь. Смотрел куда-то мимо нас. — Смерть оскопителю, — отчетливо произнес он. — Отлучение от церкви для всех, кто помогал ему в этом. Это закон. Это папский закон. Это Божий закон. — Как будто осознав, что у него вновь прорезался голос, он откашлялся и зашептал снова: — Мальчика кастрировали. В моем аббатстве! — Его лицо обрело свой, обычный цвет. Он взглянул на Николая: — Я не хотел, чтобы он оставался здесь. Никогда. Я пытался услать его прочь, но ты не позволил мне! И это произошло, когда сам нунций спал здесь? Восемнадцать аббатов! Они слышали, как он поет! Они подумают, что это я приказал. Что я сам держал нож. Они отлучат меня от церкви. Меня отлучат! — Аббат схватился за крест, висевший на груди.

— Зачем им знать об этом, аббат. А мы уйдем, — сказал Ремус, сделав шаг вперед. — Сегодня ночью.

— Да, — кивнул Штаудах, глядя сквозь Ремуса на какую-то едва различимую тень. — Да, вы должны уйти. Ты и Николай, оба.

— И мальчик.

— Нет! — воскликнул Штаудах. И протянул ко мне руку, будто пытаясь схватить.

Николай потянул меня назад за рукав.

— Нет, он должен остаться здесь, — продолжил аббат. Его трясущийся палец указал сначала на Николая, а потом на Ремуса. — Вы, вы оба должны уйти. Вы изгнаны. И если ваша нога снова ступит на земли аббатства, я повешу вас за убийство и кастрацию.

— Безумие, — произнес Ремус.

Аббат кивнул, его палец снова был направлен в грудь Ремусу.

— Вы оба будете казнены за эти преступления, если когда-нибудь окажетесь здесь или в каком-нибудь другом монастыре Конфедерации.

Тут заговорил Николай:

— Я не оставлю Мозеса здесь.

— Оставишь! — Аббат наклонился к нему, нависнув над столом.

— Я лучше умру.

Николай медленно подошел к столу, и мне показалось, что он сейчас перевернет его. Штаудах, отпрянув, упал в кресло. Он заскулил и вытянул вперед руку, как будто защищая свое лицо. Николай схватился рукой за край стола.

— Нет, — сказал я, и они в удивлении обернулись. — Нет, Николай. Ты должен идти.

Николай покачал головой:

— Нет, Мозес. Я не пойду. Я не пойду без тебя.

— Это мой приказ! — завопил аббат.

Свеча стояла за его спиной, и я не мог рассмотреть ни лица Николая, ни лица Ремуса, стоявшего рядом с ним, хотя злобный оскал на лице аббата мне был хорошо виден. Многие годы именно такими я буду вспоминать их: две тени, стоящие между мной и аббатом, готовые скорее умереть, чем бросить меня.

— Николай, — позвал я.

Монах повернулся и схватил меня за плечи.

— Я не оставлю тебя с ним, — сказал он, и его голос на этот раз был глубоким и раскатистым, и еще бесстрашным, как в его песнопениях.

— Ты должен, — прошептал я, и мой голос был в тысячи раз слабее, чем его. — У тебя нет выбора.

— Я лучше умру, — проронил Николай.

— И тогда я на самом деле останусь один.

Николай покачал головой. Сейчас он стоял совсем близко ко мне, и я видел, что слезы блестят у него в глазах.

— Мозес, я поклялся защищать тебя.

— Когда-нибудь я последую за вами, — произнес я. — Обещаю.

Ремус встал рядом со мной.

— Мы пойдем в Мелк [29] Мелк, город в Нижней Австрии, расположенный на Дунае. Созданный здесь в 1089 г. бенедиктинский монастырь был одним из центров религиозной мысли Австрии. , — шепнул он мне на ухо так, чтобы не услышал аббат. — В Австрию. Пока мы живы, ты всегда можешь рассчитывать на нас. Мы будем ждать тебя. Приходи.

Закусив губу, я кивнул ему. Ремус взял Николая за руку, но здоровяк отпихнул его. Покачал головой.

— Николай, — позвал я.

Он пошатнулся, и через мгновение мы оказались друг у друга в объятиях. Прошло восемь лет с тех пор, как он вытащил меня из реки, и теперь моя голова возвышалась над его плечом. Когда он прижал меня к себе, я почувствовал на лбу его теплые слезы.

— Прости меня, — сказал он.

— Я… я приду и найду тебя, — прошептал я в ответ, сжимая в кулаке ткань его рясы.

Он обнял меня. Я понял, что он меня не отпустит, и легко оттолкнул его. Ремус двинулся вслед за ним, и, не взглянув на аббата, они вышли из комнаты. Позже я зашел к ним в кельи и увидел, что они не задержались, даже чтобы собрать свои вещи. Николай не помолился напоследок в церкви. Ремус не взял ни одной книги.

Ни один из них не вернулся больше ни в Санкт-Галлен, ни в Швейцарскую Конфедерацию.

Я остался один на один с аббатом Целестином Гюггером фон Штаудахом. Он пристально смотрел на горевшую на столе свечу, безупречную, как мир, который он жаждал создать в этом аббатстве. Через несколько минут он взглянул на меня. В его глазах не было прежней холодности и ненависти.

— Иди сюда, сын мой, — сказал он.

Хоть я и находил его весьма отталкивающим, но сейчас у меня никого больше в мире не оставалось. Я обошел вокруг стола и остановился рядом с ним, в слабом свете свечи. Склонил голову. Его глаза оглядели мое лицо, потом скользнули вниз, вдоль моего худого тела.