Елена Блонди - Инга

Петр с треском захлопнул окно. Повалился на край постели, спуская ноги и нащупывая одной рукой снятые брюки. Другой резко тер горящее лицо.

— Детский сад какой-то. Сейчас я выйду и вздую этого Сапога, сиди.

— Не надо! Он… Я спрошу.

Подошла, быстро обнимая и виновато ища губами уворачивающуюся щеку.

— Пожалуйста. Ну, пожалуйста, Петр. Я на минутку.

Пылая щеками, прошла в прихожую, повозила язычком замка и вышла, босиком, стягивая на груди сарафан. Сердито красная, топталась, набираясь решимости. Лежали там, а это подлец, снаружи, видел, наверное. Придурок. Какие же они все придурки. Подглядывают. И не надо его бить, она сама ему сейчас. Скажет. Уж так скажет.

Из-за стены показалась черная тень. Инга быстро сбежала вниз и свернула за угол, не давая толстому Вальке выйти к крыльцу. Сжала кулаки, наступая. Сейчас она скажет!

— Где Горчик? Что случилось?

— А, — растерялся Валька, шумно дыша, — а знаешь, что ли?

— Нет. Говори.

Сапог вытер лицо и уныло длинно выругался. Инга ждала, переминаясь босыми ногами. Валька был на год младше ее — толстый и всегда улыбался, дурак дураком.

— В ментовке он. В городе. Короче телка, Танька которая. Заяву написала. На Серегу. Ну, что он, это…

— Что это, Сапог?

Валька повесил еле видную голову.

— Попытка изнасилования. В пьяном виде. Ну, вроде, напоил значит. И вот. Горчу и повязали, на дискаре. Вечером сегодня. Он там сейчас. В городе.

Не слыша, как рядом с ними скрипнуло, приоткрываясь, окно, Инга прислонилась к шершавой стенке. Вот… вот же…

Не было связных мыслей и ругани не было, и вообще непонятно, что сказать, только рот открывался и закрывался. А в голове мелькали все эти рассказы и про Настю тоже, у которой старший брат сидит уже три года, потому что было их пятеро, и девчонка была, а сам он ничего и не помнит. И еще ему четыре года сидеть. Господи, простонала, наконец, мысленно, да что ты такой дурак, Серега Горчик!

И, вторя внутреннему воплю, хрипло сказала, опуская руки и забыв о расстегнутом сарафане.

— Да что ж такой…

— Не было ничего, — хмуро сказал Сапог, — вот точно. Не было.

— Ты откуда знаешь?

— А знаю!

Она постояла секунду. И вдруг, схватив Вальку за рубашку, потащила к крыльцу.

— Ты что? Михайлова, ахренела, что ли?

Но Валька был хоть и толст, но на полголовы ее ниже, и потому пинками она загнала его и впихнула в полуоткрытую дверь.

Петр, уже в брюках и распахнутой светлой рубашке, молча прошел мимо сопящего Сапога и щелкнул выключателем. Слабо засветился на стенке ночник, бросая желтенький свет на смятые простыни и раскиданные подушки.

— Драсти, — Сапог покосился на беспорядок, хотел ухмыльнуться, но вспомнил о Сереге и сел на плетеный стул, кладя на коленки сжатые кулаки.

— Рассказывай, — Инга села на постель напротив, подалась вперед.

— А чо рассказывать? — охотно начал Валька, — она нас позвала. Приходите говорит, только чтоб Серега ж был. Она, ну это. Тащится от него, третий год уже.

В другом углу комнаты Петр насмешливо присвистнул.

— Да, — обиделся за друга Сапог, — за ним давно телки уссыкаются. Кипятком.

— Ты говори.

— Я говорю. Он… в общем, он согласился. Ну, Мишка Таньке и сказал, да, придем. Мы и шли уже. А тут Горчик плюнул, та ну, говорит, идите сами. А мы сами что? Мы ей, что ли нужны?

Инга обмякла, разжимая кулаки.

— Не пошли? Ну, так…

— Он от нас ушел. Один. А мы к Таньке, и она нас послала. Она когда пьяная, ругается, хорошо так ругается. Короче мы свалили, искали его. А потом видим, уже ночью почти, они стоят за аллеей. Она орет. Он молчит.

— Руки в карманы, — машинально сказала Инга. Петр хмыкнул и сел на постель, беря ее руку.

— Что? — Сапог отвел глаза от сцепленных рук и, глядя в угол комнаты, продолжил, — ну, мы и ушли.

В открытое окно прошелестел теплый ветерок, колыхнув штору.

— А дальше?

— Все.

Петр снова хмыкнул, сжимая руку Инги.

— Хорош гусь ваш Горчик.

— Так вы не знаете, что там дальше? — упавшим голосом спросила Инга.

— А что тут знать, — вмешался Петр, — все ясно. Поорали друг на друга, взяли выпить и ушли. Вместе. И вляпался твой мушкетер. По своей же дурости. А не надо к бабам лезть, без их согласия.

— Сапог! Валя. А ты почем знаешь, что не было ничего?

— Так сам сказал, — удивился Валька, — на другой день говорит, та пошла она, я ее послал и ушел. Мы ж не видели его, мы на пятак ходили. Его там не было. Но я ж спросил, и он говорит, та ушел просто. Гулял сам. А через два дня она в город приехала. Накатала заяву. Мне, говорит, уезжать, но я даже отгулы возьму, чтоб его падлу…

— Он сказал! — свирепо возмутился Петр, — он сказал, и вы ему, значит, поверили!

— Угу, — голос Вальки стал совсем угрюмым. Он поднял голову и посмотрел на Ингу, — вот блин, все плохо, да?

— Валя… — Инга моргнула и правой свободной рукой вытерла щиплющий от слезы глаз, — ну, допустим, он правду сказал…

— Чего, допустим, — обиделся Сапог.

— Заткнись, наконец! Я говорю, если не было ничего, но никто ж его не видел. Значит что, его посадят, да?

— Если попытка, то это не пятнашка, конечно. Но семь лет могут впаять. Если б хотя бы в том году. Тогда наоборот же — ее могли прижать. За растление несовершеннолетнего (эти слова Валька произнес заученной скороговоркой, и Инга вспомнила — одна из школьных шуточек старшеклассников, что хвалились отношениями с настоящими, взрослыми женщинами)… Но ему ж уже семнадцать.

Инге казалось, что от говоримых им слов у нее мягко, как гнилой кочан, разваливается голова. Ее затошнило.

— Так, — сказал Петр, вставая, — рассказал и вали отсюда. Ты что думаешь, будете бухать, с бабами тереться, а после бежать плакать в жилетки нормальным людям, которые честно живут, по закону?

— Угу, — ехидно отозвался Сапог, снова обращая взгляд к смятым простыням.

Тут уже возмутилась Инга, сказала дрожащим голосом:

— Ты в наши дела не лезь, Сапог. Мне тоже семнадцать. Почти. Я уже имею право замуж выйти. По закону.

— Да я что. Я бы и не пришел. Просто… Ты, Михайлова, поехай туда, в ментовку. И скажи, что он у тебя был. Ну тогда, — Сапог возвел к потолку круглые глаза и пошевелил губами, — двадцать восьмого августа, с десяти, ой, с двадцати двух ноль-ноль до двадцати четырех. Потому что Танька, она как раз это время написала. Я там был сегодня, у меня дядька в ментуре, разрешил повидаться. Ну вот, дядька и сказал, вот говорит, если бы кто написал бумажку, что свидетель. Ее бы тогда бортанули, это ж обычное дело, летнее, таких бумажек телки пишут сто штук за лето. Нажрутся с местными и после ой-ой, мене снасиловали, и с пальца сосут, что там было.

Помолчал и добавил возмущенно-благочестиво:

— Суки такие…

— Я… — Инга огляделась, собираясь с мыслями.