Елена Блонди - Инга

И не смогла уйти. Встала равнодушно, прислоняясь к синей крашеной стене. Ладно, подумала вяло. Послушаю, что скажет. И уйду. Там хорошо, там пусто на дороге и еще не поздно. Можно мерно идти два часа, и думать. Вспомнить все-все слова, что сказал ей. Ляля моя, сказал. Господи, да где услышал такое? Мать с тонкими губами, не говорит, а шипит, родного сына уродом называет, а отца его — падалью и сволочью. Моя золотая кукла, моя цаца, так сказал. Да его эти смешные слова, они в тыщу раз дороже всех картин и всех кулонов на цепочках. Потому что он их — сам. Из себя — ей.

Подняла голову, прислушиваясь:

— Михайлова. Третья кабина. Ленинг, ой, Санкт-Петербург…

Быстро прошла, уже привычно отодвигая народ, в другую кабину, тут пахло перегаром и папиросами, от предыдущего посетителя. И еще — духами. Сняла трубку, удивленно спрашивая свое «але».

— Ини, деточка. Ты как там? Как бабушка?

— Мама?

— А ты кого ждала? А-а-а понимаю, понимаю, — издалека донесся серебристый Зойкин смех, — выросла моя маленькая доча, ну как быстро, я и моргнуть не успела.

— Нормально бабушка, — скованно ответила Инга, и сжала трубку сильно, встряхивая головой. Да соберись уже, раззява (он так сказал…), тебе мать звонит, твоя, а когда еще позвонит-то…

— Мам? Мама! Мамочка… я, ты как? Я, знаешь, я ужасно соскучилась, по тебе. Ну, ты почему так редко? Нельзя так, мама, мы же любим тебя. Мы. И Вива, она молчит и скучает.

— Иничка, не плачь, золотко мое, ну что за жизнь такая…

— Мам? — Инга вытерла глаз и судорожно полезла в карман за платком. Вынула смятый комок и вытерла нос перчаткой, морщась от колючей шерсти.

— Ты там плачешь, что ли? Мам. Ну, не плачь, пожалуйста. Не реви. Да что за жизнь такая! Я тебя еще утешать должна, да?

— Ини, — Зоя всхлипывала, срывалась в безнадежный вой и тут же смеялась, вдруг закричала сердито:

— Миша, уйди. Дай поговорить. Да скажу, уже говорю, слышишь? Иничка, мы с Мишей расписались. Да! Я тебе отправила перевод, телеграфом. Успеет до праздника, сказали. Вы там купите с Вивой подарки, чтоб красивые, поняла? Детка, и не потрать все! Приезжай на каникулах. На неделю да. Как где, у нас конечно. Иничка, это комната, в коммуналке, она очень большая. Миша сделал антресоль, там лежат подушки и большой матрас, там можно прямо жить, только стоять нельзя. Сидя жить. И за нами сверху подсматривать.

— Да. Мам. Я вас поздравляю. Не буду я.

— Я шучу, Ини, шучу. Когда придут денежки, позвони, поняла? Там телефон записан, это Мишин рабочий. Ты позвони и скажи на когда билетик. Целуй, целуй там Виву. И Миша ее целует, я прям, ревную, скажи ей обязательно! Он был восхищен.

— Мама. Мам.

— Да, моя милая. Да, золотко мое, пока-пока, мы тебя ждем.

— Абонент отключился, — сообщил женский голос.

— Да, — сказала Инга.

После ужина Инга лежала в спальне, укрывшись двумя одеялами и брошенной сверху шубой. Держала в руке смятый листок и время от времени высовывала руку наружу, снова и снова перечитывая несколько строчек, написанных неровным угловатым почерком.

«Я тебя везде-везде целую, Михайлова. Инга ты. И люблю. Я уеду, а вернусь не знаю когда. Ты живи я тебе слова не скажу. Потом. Но извини нескоро то будет. Ты живи ладно? А деньги, то Каменев тебе передал летом еще. Сказал пусть будут Инге когда совсем тяжело. Купите там себе еды ну разного. Извини я имя не придумал. Дурак я ты правду всегда говоришь. Люблю. Сережа Бибиси.»

Под подушкой лежал конверт и в нем тонкая пачка сложенных купюр.

Она снова спрятала руку под одеяло и прижала листок к груди, шевеля губами. Везде-везде целует. Любит. И еще раз любит. А еще — ляля. Цаца и золотая кукла. И еще он, как она смеялась — Сережа Бибиси. Господи. И тут же — Петр. С заботой и деньгами.

Да почему все так связывается накрепко? Шла обратно, думала с мрачным облегчением, вот жизнь и разобралась, как Вива обещала. Тот, кто любит, позвонил, аж из каких-то Чаквей. Чаквов. А другой фу-фу-фу фыр-фыр, погулялся летом и забыл. Но оказалось — не забыл! И передал ей это не Саныч и не драный Василий. А Сережка. Им что, вечно вот так троим куковать?

Ага, сказала ей бедная голова, и втроем кукуя, лежишь ты тут, Михайлова, одна. Петр не позвонил, а Сережка — попрощался, считай. Даже не ответил на ее грозный приказ, чтоб в июле был! Был чтоб! Он разве не понял, для чего она хочет, его, в июле? Время, видите ли, кончилось. Как он сказал ей — моя ляля, цаца моя быстрая. Моя ляпушка, капушка. Нет, про ляпушку это она придумала сейчас. Или приснилось?

В комнате было темно, из кухни доносился тихий разговор, там сумерничали Вива и Саныч. Опять пугает ее своими муренами и скорпенами, подумала Инга, закрывая глаза и покоряясь, вот кого увидит сейчас, и ладно. Но все равно, хорошо бы Сережку. И не потому что она его больше любит, вот балда, честно, не знает, а просто ему там сейчас наверняка хуже, чем Петру в его столичной мастерской. Лежит в крошечной каюте, у холодного железного борта. За окошком, как его — иллюминатором — зимняя суровая вода. И никого нет рядом, нет теплой Инги, чтоб обнять и спать. Спать…

— Детка? Ты спишь?

Вива тихо вошла, притворяя за собой дверь. Села на постель, в темноте выискивая глазами темную макушку под ворохом одеял.

— Я же говорила, все потихоньку уладится. Саныч еще сказал — послезавтра выплатят нам долги. Представляешь? За три месяца. Тебе и мне — побольше. И мне дадут тринадцатую. Так что поедешь к маме в новых сапожках. Надо посмотреть, чего бы им тут в подарок. Чтоб отсюда, южного такого. Может быть, меда? Кстати, поезд идет через Москву. Ты можешь взять билет так, чтоб там побыть денек… У тебя там подружка, да? Увидишь картину, где одна южная девочка…

Вива тихо засмеялась.

Она говорила и Инга, лежа, видела в темноте яркие картинки, блестящие. Вот она в поезде, в новых теплых сапожках, высоких, с кожаной вышивкой на голенищах. А вот звонит в старую дверь и ее открывает Петр, глаза его делаются большими, а руки пахнут краской, и рубаха вся в ярких пятнах. За ним на стене висит картина. Та самая.

И тоскливый новый год превращается в новое, полное будущего, время. Может быть, это и правильно, что Сережа так решил. Теперь у него будет время — избавиться от всяких Ромов. И у нее тоже, еще подогнать учебу, подготовиться к лету.

— А…

Она вдруг села, откидывая одеяло.

— Ба? А сколько дадут? Денег сколько?

— Давай, посчитаем… — Вива заговорила, перечисляя и складывая, — вот, примерно так. На все хватит.

— Ба… А ты мне можешь занять свои? Те, что дадут, за три месяца?

Инга думала, о купюрах в конверте. О переводе, в котором на билет, да еще на подарки. И ее полставки! Не хватает немножко совсем!

— И может быть, Саныч еще займет, а? Немножко.

— Ты что, самолет собралась покупать? На нем полетишь?