Елена Блонди - Инга

— Штрафную! — заревел кто-то из-за стола. И все захлопали, поддерживая.

Ворочая шеей в узле модного галстука, Вадя нашел глазами хозяина, поднял вверх большие руки, потрясая в приветствии. И с юмором покорился напору Наташи, которая, усевшись, тянула его на свободный стул рядом с собой. Каменев помахал рукой, улыбаясь, мол, нормально, сиди. И продолжил, привставая, разливать в подставленные фужеры шампанское.

— Брют! — закричала молодая женщина, пригубливая свой бокал, — терпеть не могу брют, кислющий. А этот м-м-м…

— Голицынские погреба, Лерочка, — обиделась Наталья, обнимая Вадины плечи голой рукой в россыпи чеканных браслетов, — Петя каждое лето привозит. Из Крыма.

Все загомонили, пробуя, кивая, сверкая зубами и плечами, поворачивая друг к другу разгоряченные лица. Петр шутливо раскланивался, прижимая к белоснежной рубашке ладонь.

— В этом году наш Петруха не только брютом затарился, — густо засмеялся сатанически черноволосый сосед Лерочки, возя вилкой в салате.

За длинным столом, где собрались полтора десятка человек, вдруг повисла короткая тишина. Кто-то кашлянул. Петр улыбнулся со злостью, в ответ на пристальный взгляд Натальи. И вздрогнул. Рядом с треском хлопнуло.

— Ой, — девушка с круглыми глазами держала хлопушку, такую, совсем из детства, с накрытым пергаментом пятачком. Сейчас бумажное окошко раскрылось рваными лепестками и весь стол рядом с виновницей, все тарелки и стаканы погребены были под редким слоем цветных конфетти.

— Тут хвостик. А я думала…

— Эх, котята, и хлопушек-то настоящих не видели никогда, — заревел Вадя, — все бы вам лазеры да компьютеры.

Смеялся, целуя Наташину руку, а она, отдав ему узкую кисть, по-прежнему смотрела на мужа.

Петр поднялся, выбираясь, и извинительно трогая плечи в пиджаках, голые плечи, плечи в цветном шелке, прошел к выходу.

В разоренной кухне встал над столом, уставленным грязными тарелками. Раскопал красную глянцевую пачку и, выбив оттуда сигарету, приоткрыл дверь на лоджию. Прикурив, выдувал дым в узкую щель — черная ночь над белым снегом. Дым, толкаемый ледяным сквозняком, забирался обратно.

— Прячешься, — низким голосом сказала за спиной жена, — допрыгался, уже все над тобой издеваются.

— Наташа, не сходи с ума.

— Не слышал? Это про девку твою.

Петр возвел глаза к изукрашенному лепкой потолку. Ломая сигарету, выкинул ее на нетронутый снежок лоджии и захлопнул дверь.

— Какую девку, Натали? Генка мне все уши прожужжал, ты где взял вдохновенье, брат Петруша. Каждый день насчет этого по сто раз в мастерских долдонит. Не девка, Ната. А то, что сумел написать, наконец-то что-то стоящее!

— Да?… — она оглядывалась, будто собирая взглядом по празднично захламленной кухне свои снаряды, пули, патроны и метательные ножи. Все, что можно обрушить на голову мужа. Упреки, обвинения, язвительные издевательские вопросы.

— Да! — рявкнул Петр. И обогнув стройную фигуру в трикотажном мини-платье, быстро шагнул в сторону шумного зала с гостями. Под рукой затрезвонил телефон и он, схватив трубку, рявкнул так же:

— Да!

Остывая, вслушался.

— Да, Лилька. Как? В «Лагуне»? Ну, вы даете. Хорошо, сейчас буду. Да ладно тебе, сейчас прям и буду. Держи маму, я побежал.

Сунул трубку Наталье. И стал быстро дергать молнии на зимних сапогах. Топая обутыми ногами, прошел в темную спальню, вернулся, неся за горлышки две бутылки шампанского, поднял, показывая жене. Та, уперев в бок тонкую руку, кивала, смеясь в трубку, и обжигая мужа злым взглядом.

— Да, Лиля, конечно. Нет, сидите уже сами. Папа уже идет, да. Передам приветы. Целую в нос. А твой мачо тоже там? Поздравь, да.

Отняв трубку от уха, кинула в спину Петра, обтянутую дубленкой:

— Так где встретишь?

— В Лагуне. С дочкой.

— Ясно.

Он хлопнул дверями, стараясь не услышать, как женский голос еще угрожающе снизился. Сбегая по ступенькам, отвечал язвительное, мысленно:

— Нет, дорогая, полечу в Крым, на крыльях любви блядь. Как раз за сорок минут успею.

Лилька вертелась напротив, освещенная мигающей витриной ночного кафе. Махала рукой, цепляясь за рукав своего «мачо» — одноклассника Севы, худого и медленного, как богомол. Петр, вспотев от быстрого хода, пересек почти пустую улицу, махая рукой дремлющей под фонарем машине. Взлетел по ступенькам, обхватывая Лильку. Поцеловал в короткий нос, совсем такой, как у матери. И суя Севе бутылку, оторвался и сбежал по ступеням.

— Па-ап? Ты куда?

— В мастерскую. Маме не проболтайтесь.

— А если я позвоню? Тебе? — зазвенела Лилька хитрым колокольчиком, дразня отца. Тот, усаживаясь, махнул рукой.

— Да хоть приезжайте. Один буду. Поправлю кое-что.

Мягко хлопая дверцей, назвал адрес, радуясь — дороги пусты и недалеко ехать.

— За полчаса успеем, шеф?

— Пятнадцать минут, — флегматично ответил водитель.

И, становясь у светофора на совершенно пустом перекрестке, так же флегматично внес поправку:

— Ну… двадцать.

Выскочил возле серой коробки старого дома, бегом, пятная свежий снег, обогнул и взлетел на узкое крылечко в торце. Громыхая ключом в железной двери, взглядывал на часы, не видел ничего из-за рукава и, выругавшись и одновременно сердито смеясь над собой, ворвался внутрь, хлопнул, щелкая язычком замка.

Побежал по лестнице на третий этаж. Гулкий топ прокатывался по перилам и ударялся в стеклянные квадраты, подсвеченные уличными фонарями. Мешался с тяжелым дыханием.

«Каменный гость, тоже мне». Но насмешки над собой не убавляли скорости, с которой пролетел пустой общий зал, уставленный скульптурами и увешанный по стенам полотнами, кое-где затянутыми тканью. И только в узком коридорчике, с чередой неярких матовых ламп на потолке, замедлился, сжимая в руке ключик. Утишая дыхание, подошел к своей двери и сунул ключ в скважину.

«Буратино, чтоб тебя».

Включил свет. Стаскивая дубленку, бросил ее на диван. И сел рядом, нагибаясь к замусоренному журнальному столику. Нашел ножик, отковырял проволочку на пробке. Придерживая рукой, освободил горлышко. Бутылка тихо пахтнула, покоряясь. В мутный стакан полилась светлая, как мягкое солнце, струя.

Беря в руку стакан, наконец, посмотрел на часы. Без десяти. Эк все верно сложилось. И Лилька вовремя позвонила. И даже идиот Генаша правильно дернулся со своими шуточками. А то не хватило бы запалу, сбежать.

— Думаешь, я совсем дурак, да? — обратился к Инге, глядящей на него смутно и настороженно из-под упавших на лоб черных жестких волос.

Поднял стакан, собираясь что-то сказать. Но покачал головой.

— Не дело так. Давай-ка, цыпленок, сюда иди.

Инга склонила голову, глядя испытующе. Он, ждал замерев. Улыбнулась, подняла руку, откидывая прядь со скулы. И спуская с постели смуглые ноги, легко спрыгнула, сначала с кровати, потом за раму картину. Зеленоватый свет дотягивался, трогая плечи, и отпускал, уступая место свету желтому.