Армандо Салинас - За годом год

Провел рукой по лицу. На щеках была щетина.

«Надо бриться каждый день. Черная борода сразу заметна. Неопрятный вид какой-то. Кесада прав, нельзя просить работу в паршивом костюме и небритым. По крайней мере чтоб не сразу сообразили, что ты рабочий. Пускай думают, будто ты сеньорито».

Первый этаж. Привратницкая. Физиономия привратника, глаза как у филина, вечно сидит, вперившись в окошко.

— Добрый день, дон Доротео.

Он поздоровался, едва сдержав усмешку, и тихо произнес несколько теплых словечек так, чтобы привратник не услышал. В доме и на улице люди ненавидели Доротео. Все желали ему поскорее подохнуть. Но и, конечно, боялись, а потому искали его дружбы или хотя бы расположения. Никто не хотел иметь в нем врага. Рассказывали, что из-за него несколько жильцов дома сидели в тюрьме. Он донес, будто они красные.

У Доротео почти не было приятелей. Очень редко коротал он вечер с каким-нибудь жильцом под стать ему самому.

Доротео был женат и имел двух малолетних дочек. Жена его — некоторые уверяли, что она похлеще мужа, — пользуясь страхом, который Доротео нагонял на людей своим мундиром, в крик ругалась и бранилась с соседями.

Подойдя к двери, Матиас постучал по стеклу костяшками пальцев.

Изнутри донесся шум торопливых шагов. Затем раздался щелчок выключателя.

— Это ты, Матиас?

Матиас на миг задержался в полутемном коридорчике, моргая.

— Матиас, — сказала жена, — я тебя совсем заждалась. Приходил привратник за квартплатой, сказал, если завтра не внесем, нам плохо придется.

Матиас ничего не ответил. Остановился перед открытой дверью. Засунув руки в карманы брюк, он смотрел на жену, словно не видя и не слыша ее.

У Марии было широкое смуглое лицо с выдающимися скулами.

— Ох, как я ждала тебя! Узнал что-нибудь новое? Есть какие-нибудь новости насчет работы?

— Нет, никаких, — ответил наконец Матиас.

Едва приметная улыбка замерла на ее губах. Она приподняла плечи и вдруг крепко обняла его:

— Ну, ничего не поделаешь!

Он чувствовал тяжесть ее тела, повисшего у него на шее, тепло ее груди, округлость живота, шершавую кожу рук и короткое жаркое дыхание.

— Оставь, Мария. Мне сейчас не до этого.

Матиас отстранился от жены, прошел через прихожую и сел за обеденный стол.

— Сеньора Луиса передала, что можешь обедать спокойно, раньше пяти ваша очередь в угольной лавке не подойдет.

В обеих соседних комнатах раздавались шаги их жильцов, голос женщины, по имени Ауреа, высокий и монотонный, как назойливый тягучий припев. Матиас попытался разобрать слова, но тут же отвлекся, застучав своими широкими, короткими пальцами по столешнице.

— Не стучи, меня это раздражает.

Хоакин отложил газету и спросил отца:

— Ну как, удачный поход?

— Пока ничего не известно. Говорят, нас несколько сотен, кого должны проверить, так что это займет много времени. Кое-кто, конечно, останется без работы.

— Но тебе-то должны дать. У тебя нет никаких политических грехов.

— Привратник заявил, что он нас, мол, раскусил, что будто ты копал окопы для красных, — сказала Мария.

— А тебе бы следовало придержать язык за зубами. С привратником надо быть поосторожней, еще, чего доброго, впутает нас в какую-нибудь историю.

— Я ничего ему не говорила, это он сам наплел.

— Вот что. Я не желаю знать никакой политики. Прежде не желал, теперь тоже. Каждый живет как умеет. Ну, был членом ВСТ [4] ВСТ — Всеобщий союз трудящихся, прогрессивная республиканская организация 30-х годов. . Надо же было где-то числиться. А теперь должен за это расплачиваться.

— Знаешь, отец, — доверительно сказал Хоакин, — вчера я зашел в английское посольство за бюллетенем новостей и…

Матиас быстро взглянул на сына. Услышав его слова, он даже переменился в лице.

— Я запрещаю тебе ходить туда! Понял? Запрещаю! Не хватает еще, чтобы ты втянул меня в новую историю. Если тебе нравится заваривать кашу, действуй один, а меня в эго дело не впутывай, я знать ничего не желаю. Довольно с меня моих забот, а как там идет война, мне безразлично. Я ни за тех, ни за других. У меня нет ни работы, ни денег. Понял?

— Ладно, отец, — Хоакин встал. — Не беспокойся, ищи себе свои деньги. А я пойду работать.

— Вот так и надо. Не суй ни во что носа и приноси домой деньги.

Матиас сидел неподвижно, пока Мария накрывала на стол. Неприятно задетый словами Хоакина, он безучастно обводил взглядом стены столовой. Как раз напротив висел свадебный портрет: он с первой женой. За раму, в уголке, была засунута фотография новорожденного Хоакина. От Марии, второй его жены, детей у него не было.

Столовая была просторная, с большим окном и тремя дверями. Окно, сейчас открытое, выходило во двор. Виднелась кухня соседей, живущих напротив. Одна из дверей, тоже открытая, вела в супружескую спальню. Другая, плотно притворенная, отделяла комнату, которую снимала Ауреа с двумя племянниками. Третья дверь, всегда распахнутая настежь, вела в коридор и прихожую. Донья Пруденсия, другая их жиличка, занимала маленькую комнату с отдельным входом из коридора. Рядом с этой комнатой располагались кухня и уборная.

В углу столовой, застланная баскским пледом, примостилась кровать Хоакина. Она служила диваном, когда к Матиасу приходили гости.

Матиас, откинувшись на стуле, поставил ноги на перекладину стола.

За его спиной, на буфете, остановившиеся стрелки настольных часов, украшенные золочеными бляшками, показывали десять минут второго. Матиас, привыкший к тиканью, обернулся, снял часы с буфета и завел. Понаблюдал немного за ходом секундной стрелки.

— Что на обед? — спросил он громко.

— Картофельное пюре с треской, — ответила Мария из кухни.

— А хлеб?

— Я продала хлеб, чтоб купить немного рыбы.

— А покурить мне купила?

— На это не хватило.

— А Кесаде жена дала целую песету на табак.

Матиас скрестил ноги и снова откинулся на спинку стула. Мария вышла из кухни, чтобы включить радио.

— Ладно, давай обедать.

Мария поставила на стол пюре. В глубокой тарелке лежала желтоватая густая масса.

— Придется что-то заложить или продать. Завтра надо платить за квартиру. А это почти триста песет.

— Только не радио. Понятно? — сказал Матиас. — Ты знаешь, я люблю его слушать. Это мое единственное развлечение.

— Не считая часов да матрасов, за него только и могут дать триста песет.

— Радио — ни за что. Я сказал.

— Ни за что? А если нас выкинут на улицу, что ж мы, радио есть станем?!

— Вот жена Кесады умеет управляться получше тебя. Утром дала ему целую песету на табак.

— Не знаю, что там творит жена Кесады, а я не в силах творить чудеса. Я и так едва натягиваю на еду.

— Можно попросить в долг.