Герман Вук - Внутри, вовне

Кстати, это было первое обрезание, сделанное кому-либо из сыновей или внуков Гарольда. Кузену Гарольду нет никакого дела до иудейской веры. Он не только никогда не ходит в синагогу — он ни разу не дал ни гроша Объединенному еврейскому призыву или какой-либо другой еврейской благотворительной организации. Он сам сообщил мне об этом на обрезании своего внука, явно гордясь своим холодным здравым смыслом. Он и ухом не повел, когда двое из его троих детей вступили в брак с неевреями, И все же на этом самом обрезании, когда читалось благословение, у Гарольда глаза были на мокром месте. А потом, когда он крепко заложил за галстук, он пел старые песни на идише, приплясывая и прищелкивая пальцами, как Зеро Мостель в спектакле «Скрипач на крыше», сатиновая ермолка у него сбилась набок, и по его обычно непроницаемому лицу катились слезы. Позже кузен Гарольд объяснил мне, что он эмоционально лабилен и потому еврейские обряды и еврейская музыка производят на него такой эффект, но это ничего не значит.

По правде говоря, я подозреваю, что это я виноват в Гарольдовом отпадении от религии. Он сам объясняет это тем, что еще в отрочестве прочел Менкена, а также своей профессией. Он говорит, что психоаналитик-фрейдист может верить в «эти штуки» не больше, чем в лесных эльфов. Тем не менее он отнюдь не отговаривает своих пациентов от приверженности еврейским религиозным фантазиям, если они, как он выражается, дают им успокоение. Такова его позиция — более чем непредубежденная и рациональная. Но я думаю, что истоки Гарольдова безбожия восходят к его «бар-мицве» и к той ужасной роли, которую в ней сыграл я, в чем я вскоре, как мне ни неохота это делать, исповедуюсь.

В юности мы с Гарольдом были очень дружны, и среди вещей, которые нас связывали, было то, что мы оба терпеть не могли некий зеленый суп, который можно было бы назвать супом нашей «мишпухи». Племенной обычай требовал, чтобы люди, связанные родственными узами, время от времени ходили друг к другу в гости. Мы не пренебрегали этим обычаем, делая для этого иной раз довольно большие концы в папином «форде» или ходя пешком к родственникам, жившим по соседству. Для нас, детей, это означало, что мы должны были тоскливо ожидать, пока взрослые не кончат тараторить на идише, после чего на столе появлялся зеленый суп — густая жидкость цвета желчи с какой-то нарубленной кислой зеленью. У этого супа было русское название, напоминающее чиханье, — что-то вроде «щавл»; и это кушанье неизменно подавалось на семейных сборищах. Мы с кузеном Гарольдом состязались в умении строить друг другу страшные рожи, когда нам приходилось поедать это яство старого галута.

А потом мы наловчились незаметно удирать перед тем, как наступало время поглощать зеленый суп. Незадолго до начала трапезы, когда сборище взрослых бывало уже в полном разгаре и все говорили одновременно, перекрикивая друг друга — обычный метод оживленной беседы в «мишпухе», — мы могли незаметно уходить и приходить, когда нам вздумается. Выскочив из дома, мы складывали вместе наши накопления, — центы, пятицентовики, редко десятицентовые монеты — и покупали пирожные с кремом или кулек конфет, деля их между собой. Как мне сейчас кажется, в Бронксе тогда на каждом углу была либо кондитерская, либо конфетная лавка. К тому времени, как мы возвращались назад, мы могли надеяться, что — если нам повезет — угроза зеленого супа уже миновала.

Будучи почти сверстниками и живя всего лишь в нескольких кварталах друг от друга, мы с Гарольдом продолжали дружить еще долго после того, как Поль Франкенталь канул во мрак забвения, откуда его время от времени продолжает извлекать память. Франкенталь не фигурирует в моей основной истории, но в ее завязке он определенно сыграл немалую роль. Кроме того, разъяснив нам, чем большие мальчики занимались на пустыре, он проявил себя в своей истинной ипостаси — первого настоящего вестника Извне.

Больших мальчиков можно было бы назвать самураями Олдэс-стрит. Некоторые из них были старшие братья ребят из нашей компании. Им было лет по четырнадцать-пятнадцать, и мы для них были жалкие букашки. Теплыми вечерами они стояли на перекрестках, покуривая сигареты и задирая больших девочек. Иногда они принимались гонять мяч, и в такие минуты мы старались не попадаться им на глаза. Кастовая система городских улиц, основанная на разнице в возрасте, могла бы стать благодарным материалом для социологов; возможно, они уже разрабатывают эту тему, получают на эти исследования федеральные дотации и выдают на-гора пухлые отчеты, которые пылятся на складах правительственного издательства, как непроданные пластинки Карузо и Галли-Курчи в музыкальном магазине дяди Йегуды. Во всяком случае, на пустыре большие мальчики занимались онанизмом.

В тот период моей жизни я знал о сексе не больше, чем о постоянной Планка. У меня была сестра, мы с ней спали на одной диван-кровати, а ванну принимали отдельно, и мне, конечно, было известно, что мое тело выглядит не так, как ее. Однако же наши родители отличались пуританской скромностью: у нас в доме не произносилось не слова, имевшего хотя бы отдаленное отношение к сексу. Иногда я увлекался той или иной девочкой (прежде чем мы покончим с Бронксом, я должен буду рассказать вам, по крайней мере, о Розалинде Кац), но я был совершенно невинен Я представления не имел, откуда берутся дети, но это не был для меня животрепещущий вопрос. Меня куда больше интересовало, как достать денег на мороженое.

Поль Франкенталь все это исправил.

Я до сих пор вижу эту картину, как в кино. Олдэс-стрит, сумерки, пятничный вечер — начинается шабес. Когда папа придет домой, он будет в парадном костюме и в шляпе, что означает, что он побывал в синагоге; но моя память прокручивает пленку того вечера, начиная задолго до его появления. Мы, дети, не сидим, как обычно, на ступеньках крыльца, а сгрудились в темном углу между крыльцом и стеной дома, около металлической трубы. Я стою, поставив одну ногу на трубу. Не спрашивайте меня, почему я помню эту подробность, но я ее помню — и буду, наверное, помнить всю жизнь. Может быть, в тот вечер мы собрались не на ступеньках, потому что там сидят девочки, а тема, которую мы обсуждаем, — это сугубо мужской разговор, первый такой разговор в моей жизни.

Поль Франкенталь с авторитетным видом, полный презрения к нашему невежеству, разъясняет нам, откуда берутся дети. Потрясенные и шокированные, мы едва верим своим ушам, но он разбивает вдребезги наш скептицизм, рассказывая, как он наблюдал, чем большие мальчики занимаются на пустыре. Большие мальчики, оказывается, делают движения, которые Поль описывает во всех подробностях и которые кажутся мне идиотски бессмысленными; и через некоторое время, по словам Поля, «оттуда» брызгает «зеленовато-белая жижица»: вот из нее-то и появляются дети.