Александр Мильштейн - Пиноктико

Дужам было бы очень удобно — только дорогу перейти… Но, как я уже сказал, художники пока что не позволяют снести свои казармы, чуть что — на баррикады…

Так вроде их и нет больше здесь, кажется, что «зона» вообще вымерла, все эвакуированы, пусто, тихо, такой себе чернобыль…

Но как только вдалеке слышится шум бульдозеров, художники вылезают из щелей, как тараканы, и объединяются в стаю — с транспарантами, прямо напротив ратуши…

То есть, по словам всё той же Дженни, как это ни грустно, Домагштрассе давно уже превратилась в колонию живописных лузеров…

Её собственное — Дженни — желание получить в дополнение к диплому свободной кунстлерши диплом гимназийного учителя связано, в первую очередь, со страхом стать жительницей «зоны».. «Всю жизнь писать поверх непроданных картин новые — точно так же никому не нужные…

Но Дженни не прошла по весу — на учителя, который на самом деле является госслужащим…

На самом деле это смешно и грустно — что её не взяли…

Это как если бы в литературный, скажем, институт в Лейпциге, принимали только абитуриентов «веса пера» [32] Есть такая весовая категория у боксёров (Federgewicht). … «Эмо-бой весит не больше сорока килограммов…» Но при чём тут? Дженни — вовсе не эмо, хотя внешне так выглядит, и розовые чулочки у неё имеются…

Я с трудом могу объяснить другое — своё желание пожить в этой зоне… Хотя после всего, что я написал перед этим, может быть, это и не нуждается в объяснении…

В ателье стоял кожаный диван и ещё канапе, на которое Дженни переползала, если я, по её словам, храпел…

Так мы прожили несколько дней, а потом меня оставили там одного на одну ночь…

— Сегодня переезжаем на квартиру, о’кей? — сказала Дженни.

— Зачем? — потянулся я. — Здесь так хорошо.

— Это тебе хорошо.

— А тебе разве нет?

— Мне не нравится, что мы здесь живём. Мне не нравится, что ты впал в какое-то идиотическое состояние…

— Это состояние называется «блаженство», Дженни. В котором ты к тому же сама и виновата!

— Нет-нет, это не Шлараффенлянд [33] Немецкая сказочная страна, где молочные реки, кисельные берега, не нужно ни о чём заботиться… Есть знаменитая картина Брейгеля Старшего с таким названием: под деревом лежат тучные увальни, а вокруг них бегает еда — куриное яичко на человечьих ножках, со вставленной в него ложечкой, поросёнок, в котором уже торчит ножик. Ещё в Шлараффенлянде всё наоборот, т. е. там поменялись местами дети и родители, добродетельные граждане и тунеядцы и т. д. и т. п. , Йенс. Это моё ателье. Я хочу здесь работать, а валяться у себя дома.

— А я?

— Ну и ты чтоб там же валялся…

— Но можно ещё несколько дней здесь?

— Ладно, спи, — сказала она, — здесь один, если тебе так хочется. У нас будет показ слайдов, в моём классе, в Академии, это затянется допоздна, и у меня нет никакого желания потом оттуда добираться сюда…

— Я тебя встречу.

— Нет, я сегодня ночую дома.

Я многое пережил за ту ночь, причём ни тогда — на следующий день, — ни сейчас — по прошествии двух лет — у меня нет ни малейшего желания разбираться, что было во сне, а что наяву… Юнг считал, что сны, похожие на явь, как две капли воды, — это признак усталости, умственного истощения или чего-то в таком роде…

Но я так не думаю… От чего бы я так уже истощился? От Дженни? Тоже не думаю…

Тем не менее, в ту ночь меня бросили без спасательного круга… И многого другого, к чему я уже привык… Честно говоря, в первый раз, когда мы падали на её матрас, я боялся, что, проведя рукой по её бедру, я не включусь… Линия, проходящая по бедру, ягодице и талии Штефи, была как бы ключом к моей голове, а оттуда сигнал уже шёл куда надо… Я на самом деле думал, что без этой линии я просто не включаюсь… Особенно, когда вместо талии — спасательный круг…

Но всё оказалось совсем не так… Я не могу сказать, что Штефи совсем покинула мою голову, она, скажем, мне снится иногда… Но в ту ночь она мне и не снилась, а когда я проснулся, рядом не было не только её, но и Дженни…

Ночью я проснулся один, в холодном, заваленном холстами помещении… И не мог не вспомнить рассказ отца…

Да, там было много холстов, но помещение было большим, и в нём хватало места и людям, и картинам… И даже чему-то третьему, некоему homo-farbe… И этот некто был я…

В голове мелькало что-то смурное, прочитанное в журнале Никеля и Крахта…

Что живопись в Египте родилась одномоментно с искусством мумификации… Асфальт, краски, мумиё…

Е-моё [34] В оригинале «Mai Oh Mai» ( баварский ). Я хотел заменить на «йо-йо», но захотелось вдруг поменьше иностранных слов… И побольше исконно русских междометий… , всё это теперь смешалось у меня в голове, я ощущал себя комком древней краски, может быть, во сне я был египтянином…

Но теперь мне хотелось стряхнуть с себя этот сон… Я не хотел быть стыком живописи и жизни… В виде мумии… Меня тогда уже больше устраивала версия Ахима — ожившая картина… Можно было ведь трактовать его рассказ и так… Притом что, если всё это действительно так начиналось — в Египте, это могло служить хоть и косвенным, но всё-таки подтверждением… Того, что всё это вполне может так же и закончиться…

Ну или что-то в таком духе… Мелькало у меня в голове, пока я шёл в туалет, который был довольно далеко от мастерской Дженни — надо было пройти по длинному коридору, спуститься на один этаж по лестнице, потом ещё по одной — винтовой — лестнице, в подвал, где не было света, но граффити на стенах немного фосфоресцировали, на стены я во всяком случае не натыкался, а других препятствий в этом лабиринте вроде бы не было, или я сквозь них проходил — как нож сквозь масло… Хотя только что я и сам был… Но я уже говорил, one minute you are a statue, one…

В какую-то минуту я уже был ни тем и ни другим, тело было моим обычным телом…

А чьи-то скульптуры из железной проволоки, выставленные на лестничной клетке, наоборот — царапнули моё правое плечо…

Туалет был совмещён с душевой, и там, в отличие от коридора, горел свет… Я стал к писсуару… От струи пошёл пар… Когда я почувствовал на плече чью-то руку, я вздрогнул, естественно, всем телом… Я не слышал, как он вошёл… Может быть, он возник из облачка испаряющейся мочи…

Я не спешил поворачивать голову… Не из-за мочеиспускания, в конце концов, я мог бы повернуть голову, не прерываясь и попадая по-прежнему в писсуар, я не раз вертел головой в таком положении… Теперь же я на всякий случай не стал оглядываться… Я ждал, что рука сама собой уберётся с моего плеча. Ну, может быть, я промычал что-то нечленораздельное, как мычат, когда снится кошмар…

Отряхнув член и положив его обратно в трусы, я нажал локтем на спуск воды и тогда только резко повернулся…