Эмманюэль Роблес - На городских холмах

— Нет, не легко. Но их всеми силами уже сейчас пытаются уверить, что они побеждены, побеждены раз и навсегда. И побеждены потому, что они якобы измельчали, выродились. Им вбивают все это в голову, чтоб они прониклись уважением к победителю, который будто бы с редким бескорыстием пытается вытащить их из этой ямы, из их «варварства». Им нужно преклонение и, главное, повиновение. Но ведь ты узнал об этом гораздо раньше меня.

— Да, конечно.

— В Алжире какая-нибудь сотня — и никак не больше — таких вот Альмаро пользуется этими методами. Они не дураки и поэтому поддерживают здесь феодальный строй и допотопные порядки, чтобы еще сильнее укрепить свою власть. Они нашли даже великолепное оправдание своим действиям: все это делается для того, чтобы не нарушать традиций и религии населения колоний. Подумать только!

Я молчал. Его намек на Альмаро насторожил меня. (Моника не раз говорила, что у арабов часто бывают неожиданные и непонятные приступы подозрительности.) Я знал, что Фурнье одобрил бы меня, если б я убил Альмаро, но ни за что на свете я не доверился бы ему. Я хранил свою тайну в себе и даже мысль о том, что он может разгадать, раскрыть ее, была для меня невыносима.

Стрекозы…

Фурнье смотрел, как я болтаю руками в ручейке. Потом спросил меня, что я думаю о взаимоотношениях алжирцев с европейцами. Я ограничился таким ответом:

— Когда мать-европейка отчитывает своего сына, она говорит ему: «Будь умницей, не то позову араба». А арабская мать скажет: «Будь умницей, не то позову Бушу».

— Кого?

— Бюжо.

Он улыбнулся, вскочил и вдруг заторопился в путь. Колючий кустарник цеплялся за наши брюки. Мы шли молча до заката солнца. Начало смеркаться. Серые и розоватые стволы деревьев постепенно темнели или принимали какой-то странный фиолетовый оттенок. Безмолвное спокойствие леса изредка нарушал вой шакала или зловещий крик совы. От жары, палившей весь день, воздух под ветками деревьев был пропитан пьянящим запахом древесной смолы и сухих листьев. Если нас заметят, придется спрятаться и приготовить оружие. Я знал, что ни у таможенников, ни у жандармов нет собак, выдрессированных для охоты на человека. Я чутко прислушивался, стараясь угадать, что таит в себе каждый звук.

Вдруг в глубине темного коридора, образованного свисающими ветвями, я разглядел красные огоньки, застывшие в ночной темноте. Значит, мы добрались до того дуара, который был мне нужен.

Подошел Фурнье. Я тихо предупредил его, чтоб он поостерегся: лучше проскользнуть незаметно. Он тронул меня за плечо. Не останавливаясь, я медленно шел вперед. Деревья попадались все реже. Лес кончался. За ним начиналась неровная, каменистая местность. Здесь нужно было пересечь одно очень опасное место — железнодорожный путь — и затем уж двинуться вдоль ручья. А там и Марокко.

Но этот дуар и его огни почему-то притягивали меня. Во всем этом чувствовалось что-то необычное.

Залаяла собака — учуяла нас.

Ей откликнулись другие. Зазвучал многоголосый собачий хор. Лай, поднятый собаками, несся к самому небу и терялся где-то в вышине.

Несколько огоньков еще мерцало между кустами терновника.

За темными силуэтами плоских кактусов высилась палатка; полы ее были подобраны, чтобы свободно пропускать воздух. Под палаткой, на земле — пять вытянувшихся фигур, завернутых в простыни, пять рядком уложенных трупов.

Никто не показывался. Собаки теперь тихонько повизгивали. Я наклонился к Фурнье.

— Тиф…

Он прижался плечом к моему плечу. Я видел голубоватое пятно его лица, — он вытянул шею. Он смотрел, отгибая рукой высокую траву… Но вот собаки снова подняли невообразимый шум.

— Живо.

Лес мы прошли, нужно было свернуть в сторону железной дороги.

Мы вышли на освещенное луной пространство. Наши тени вытянулись на камнях… Позади долго еще слышался лай собак… Насыпь нужно преодолеть как можно осторожней (много патрулей). Я внимательно оглядел окрестности. Когда я обернулся, Фурнье тоже машинально взглянул назад.

Неподвижные деревья, залитые этим мертвящим светом, издали походили на громадные надгробные плиты, торчащие на плато. И над всей этой равниной дарило глубочайшее, какое-то первозданное и гнетущее спокойствие, подобное тому, которое ночью окружает кочевья, затерянные в пустыне.

Я поискал глазами ориентиры — высокие решетчатые опоры высоковольтной линии, которые вот-вот должны показаться над холмами, и, наконец, разглядел их. Эти массивные, громоздкие, зловещие опоры всем своим видом походили на каких-то ископаемых животных.

Фурнье шел за мной, не выказывая никакого страха перед опасностью. Если таможенники сейчас на откосе вон того гребня, они наверняка видят, как мы пробираемся вперед (будто два муравья), и поджидают той минуты, когда мы будем переходить железнодорожный путь, чтобы схватить нас.

Вскоре внизу, в выемке, показалось железнодорожное полотно.

Еще одно подходящее местечко для засады.

Я сказал Фурнье, что нам лучше разделиться и перейти насыпь в разных местах. Сначала — одному, потом — другому. Так у нас больше шансов не угодить вместе в руки таможенников, и в случае необходимости мы смогли бы прийти на помощь друг другу.

Нигде — ни малейшего движения. Вокруг — все та же равнина, залитая луной. Я прислушался и не услышал ничего, кроме глухого и глубокого дыхания ночи. Где-то очень далеко запел петух, обманутый лунным светом.

Я глянул на Фурнье, который, пригнувшись, темной тенью уходил от меня, и сам осторожно двинулся вперед.

Внизу блестели рельсы. Сначала я заскользил по насыпи, потом прыгнул. И тут же почувствовал, будто меня кто-то укусил в ступню ноги. Обжигающая боль пронизала всю ногу — такое ощущение, словно неведомый зверь впился мне в тело и безжалостно разрывает его: я напоролся на осколок бутылки. Рана понемногу начинала кровоточить. Прихрамывая, я перебрался через полотно. На той стороне насыпи меня ждал Фурнье. Его хорошо было видно. Какое счастье, что путь здесь не охранялся!

Я осыпал проклятиями того болвана, который выбросил бутылку из окна вагона.

— Что с тобой?

— Порезался.

— Сильно?

— Сейчас увидишь.

У нас не было с собой ни спирта, ни бинта. Зверь не переставал грызть мне ногу. Я сел на большой камень.

Фурнье перевязал рану носовым платком.

— Н-да, хорошего тут мало… — пробормотал он.

Я решил идти дальше, ступая на голую пятку.

Восход солнца застал нас в пяти-шести километрах от Уджды. Голая равнина, затянутая розоватой пенистой дымкой, покоилась под необозримым куполом неба, которое уже заиграло отсветами первых солнечных лучей, прежде чем вспыхнуть пожаром.

Мне пришлось сесть. Не знаю, как выглядел я, но у Фурнье губы потрескались, лицо осунулось и было покрыто пылью. Нас мучила жажда. Понятно, настроение у меня было отвратительное. Я осмотрел подошву ноги. На ней проступила длинная, похожая на ящерицу полоска запекшейся крови.