Рышард Клысь - «Какаду»

Только теперь, оказавшись на перроне в радиусе света, излучаемого низко висевшими фонарями, я почувствовал облегчение, хотя оно и не принесло мне ни успокоения, ни радости — ведь мне предстояло еще несколько часов езды поездом, где любая стоянка могла оказаться новой западней; я по-прежнему был готов к худшему, но теперь ясно сознавал, что в любом положении, каким бы оно ни было, я все же буду менее беспомощным, чем в темной зарешеченной комнатке «Какаду», из которой, если бы меня в самом деле окружили полицейские, я едва ли выбрался бы, поэтому, оценивая нынешнее свое положение, я не мог не испытывать известного удовлетворения.

Затерявшись в толпе пассажиров, я стоял на перроне и ждал Монтера; конечно, меня тревожило, как бы его не заметил Волк: раз он уже однажды стрелял в Монтера, такая встреча могла плохо кончиться.

Неожиданно мне пришло в голову, что только благодаря счастливому стечению обстоятельств Монтер и я не стали врагами, ведь легко могло случиться, что меня преследовал бы Монтер, а я преследовал бы Монтера, и в этом не было бы ничего сверхъестественного. Я никогда прежде не интересовался политикой и в первые годы оккупации и подпольной борьбы так плохо разбирался в политической ситуации, что не слишком ясно представлял, к какой партии хотел бы принадлежать и в рядах какой подпольной армии хотел бы сражаться. Только благодаря случаю я оказался на стороне левых, однако случай мог привести меня и в лагерь националистов, и в этом не было бы моей вины, ибо в то время я был как слепец, даже не представлял себе, что в моей стране так много людей, стремившихся спасти Отечество, не понимал, какое множество мутных течений бывает порой у реки, на волне которой я очутился, — вот почему мне подумалось, что только благодаря счастливой случайности я не стал врагом Монтера, а боролся вместе с ним против Волка и его друзей из НСЗ.

За минувшие годы мне пришлось многому научиться, узнать такое, о чем раньше и не подозревал. До войны я жил в мире несколько нереальном, поэтому вначале должен был учиться всему заново, начинать жизнь с азов, словно я только что родился, а рядом не было никого, кто бы руководил моими первыми шагами, предостерег бы от мелей, на которые все время доводилось натыкаться, не было никого, кто помог бы мне найти собственный путь, я всегда был страшно одинок, и одиночество это в конце концов окончательно отдалило меня от людей, сделало недоверчивым, молчаливым, скрытным, заставляло так тщательно прятать свои мысли и чувства, что в шутку меня окрестили Отшельником. Возможно, этим полуироническим прозвищем, свидетельствовавшим об известном разочаровании во мне, я был обязан одной из тех женщин, с которыми спал, но которым никогда не принадлежал полностью; впрочем, это не имело существенного значения — кличка пристала ко мне, и с тех пор для всех близких знакомых я оставался Отшельником, а для товарищей, с которыми потом сблизился в общей борьбе, был Хмурым, но ни те, ни другие не знали меня по-настоящему.

Да и сам я не отдавал себе полностью отчета в том, кто я; и если бы меня спросили, каков я на самом деле, наверно, не смог бы дать точного ответа, ибо знал, кем хочу быть, но не знал, что представляю собой сейчас; мне надо было преодолеть еще немало ступеней и пройти через много тяжких испытаний, каждый день я вел строгий учет своим успехам и поражениям и был предельно суров и требователен к самому себе, всегда я требовал от себя больше, чем от других, но, когда во время ночных раздумий подводил итоги пережитому, на моем счету всегда оказывалось больше неудач, нежели настоящих успехов, нередко случалось, я был на грани краха, и если до сих пор еще не потерпел полного поражения, в том не было ничьей заслуги.

Я стоял на перроне под огромными, висевшими на железном столбе часами и в ожидании Монтера пытался представить себе, что со мной было бы, окажись я во враждебном лагере. Поразмыслив, пришел к выводу, что в пору моих лихорадочных поисков путей к свободе я, вероятно, не задумываясь присоединился бы к любой группе, которая вовлекла бы меня в борьбу и предоставила оружие, даже не вникая особенно в ее идеи и лозунги. Следовательно, я мог оказаться и в НСЗ — при одной этой мысли меня охватила дрожь; особенно ужасало меня то, что я и в самом деле мог поверить в их правоту и, более того, находясь с ними, обязан был в нее поверить, но, случись это, стань я на защиту столь ненавистных и враждебных мне позиций, очутись я среди этих людей, со временем меня все равно стало бы преследовать чувство вины, вытекающее из самого факта сотрудничества с группировкой, которая в своем стремлении устранить политических противников не останавливалась даже перед предательством. Но в первые дни моих поисков я ничего об этом не знал. Чтобы разобраться в ситуации, мне нужно было время и люди, которые разъяснили бы мне цели и стремления различных подпольных группировок, чтобы я смог сам сделать выбор. За меня решил случай, и я оказался на стороне Монтера, но случай мог толкнуть меня и в лагерь Волка, сделать сознательный выбор я был тогда еще не в состоянии. Мне просто повезло, я находился среди тех, кто боролся честно и бескомпромиссно, чья программа не вызывала возражений, и это давало мне огромное внутреннее удовлетворение.

Наконец на перроне появился Монтер. Сперва в толпе суетящихся пассажиров я заметил его баварскую шляпу с цветком эдельвейса, а затем продолговатое лицо и глаза, глядевшие в сторону часов, под которыми я стоял. Но вот он меня увидел, махнул рукой и стал пробираться между чемоданами и узлами, между заполнившими перрон пассажирами, а очутившись передо мной, многозначительно кивнул:

— Все в порядке, Хмурый. Через десять минут ты будешь в пути.

— Найти бы только место в купе. Похоже на то, что сегодня будет страшная давка. Не могу же я с таким грузом ехать на подножке.

Монтер стоял передо мною, стройный и высокий, со сдвинутой, как всегда, на затылок шляпой, и улыбался.

— Не будешь ты ехать на подножке, mon ami, — сказал он, вынимая изо рта сигарету. — Ворон постарается найти для тебя место в купе.

— Ты всегда обо всем помнишь, старина.

Монтер рассмеялся:

— Нет, не всегда. Сегодня я сделал ошибку, которая могла оказаться роковой. Это скверно. В последнее время я что-то часто стал забывать о том, что в нашем деле нельзя делать промахов, если, конечно, мы хотим дожить до победы…

— Не будем об этом говорить.

— Я должен был тебя предупредить.

— Да.

Монтер взглянул на часы.

— Поезд опаздывает, черт бы его взял! Так хочется, чтоб все это было уже позади.

— Мне тоже, дружище.

— Через четыре часа будешь на месте.

— Да. Если не нарвусь на кого-нибудь по дороге.