Кэти Остлер - Карма

Нет, это у твоей матери были такие духи, – говорит бапу.

Его тюрбан должен был ее отпугнуть. Родные ни за что не согласятся на брак между девушкой из семьи брахманов и юношей-сикхом.

Но мою маму не остановить. Она поправила свое сари. Шелковое, цвета заката. Вышла из-за колонны и отважно посмотрела моему отцу прямо в глаза.

В тот же момент он пропал.

Утонул, – говорит мата.

Был спасен, – поправляет бапу.

Или обречен?

Два месяца Лилу не выпускают из дома одну. Мать предупреждала ее: Если выйдешь замуж за сикха, для меня ты умрешь.

Мать бапу не разговаривает с ним целых шесть недель.

Вообще-то мне нравилась эта тишина.

Но отец его не молчит. Он все твердит о долге сикха перед Богом. Говорит, что вожделение к девушке из брахманов грозить бапу духовной гибелью. Цитирует поэта Шаха Абдуллу Латифа:

Мой отец глух к уговорам. Без любви к Лиле для него нет Бога.

Мой дед пугает бапу. Говорит, что моя мама из мира Майи, видимости и иллюзии, а не из подлинного Божьего мира. Сикху, предавшему себя Майе, уже не вырваться из круговорота жизней, смертей и рождений. Амар, подумай, ты никогда не освободишься из Колеса перевоплощений!

Но влюбленные стоят на своем. Им хочется верить, что родители проклинают их только для виду. Что сердятся лишь из желания сохранить лицо.

Три месяца спустя играют свадьбу. Лила ни на миг не отрывает глаз от жениха. А он от счастья ничего не видит вокруг.

Амар. Это значит «бессмертный».

В обеих семьях – праздничное настроение. Кто бы чего

ни думал, но праздник есть праздник. Всех, подобно штормовому

ветру, захватило и понесло общее свадебное действо.

Жених является верхом с красным тюрбаном на голове.

Молодые обходят вокруг священного огня. Пояс моего отца

привязывают к сари моей мамы.

О, Боже! Я с любовью предаюсь Тебе.

Любить друг друга – значит любить Божество.

Родные маты перешептываются: мол, сикхи – они, если так посмотреть, почти как индусы. Только ростом повыше и позаносчивее. И воображение у них бедновато в том, что касается религии.

Родственники бапу точно так же шепотом говорят между собой, что индусы – это просто отсталые сикхи, которые пока что не отказались от огромного пантеона своих богов и богинь. И слишком много нафантазировали себе о божественном.

Но все те дни, что продолжается свадьба, индусы и сикхи терпеливо прощают друг другу досадные недостатки. Свадьбу они играют вместе. А для этого необходим мир.

А поскольку молодожены все равно сразу уедут из страны, скоро о злосчастном браке почти не останется напоминаний. Обе семьи заживут, как жили раньше. Так, как если бы у них не появилось новых родственников.

Перед отъездом родителей в Канаду дед говорит моему отцу:

Заставь ее принять сикхизм. Без этого не видать вам покоя.

Амар отвечает: Без нее я не переступлю порога храма.

Маме родные не говорят ничего. Они больше не считают Лилу своей дочерью. Для них она умерла.

Историю семьи.

А-а, – говорит бапу и смотрит на шкатулку, которую держит на коленях.

Он устраивается удобнее в тесном самолетном кресле, прижимает мою маму к груди. Закрывает глаза и снова засыпает.

Небо за иллюминатором чернеет, словно от сажи. Грозный ночной мрак стирает краски ветра.

Это в семидесяти пяти милях к юго-западу от Виннипега. Городок посреди прерии, засаженной аккуратными рядами высоченных подсолнухов. Они послушно, как и подобает благоговейным массам, изо дня в день поворачивают свои желтые головы вслед за солнцем.

Одна тысяча четыреста семьдесят две более или менее христианские души – население нашего городка с чудным названием. Его основали датские поселенцы? Или какой-нибудь литературовед, увидевший очертания замка в здешних облаках?

(Хелен считает, что название изобрела старая дева, училка английского, которая потом медленно сошла с ума от захолустной тоски и полного отсутствия мужчин, сколько-нибудь пригодных в мужья.)

А еще в городке есть три язычника. Это мы.

Мы снимаем старый дом возле кладбища.

(Временно, Лила, временно, пока у нас нет собственной земли.)

Бапу хозяйничает в «Автомастерской Джека». Он арендовал ее с правом последующего выкупа у Джековой вдовы Люси, которая потом перебралась во Флориду. Кроме моего отца, на мастерскую больше никто не претендовал.

Мата ухаживает за домом, мужем, кучей кур и двумя козами. И за мной.

Человек впервые ступает на Луну, и в этот момент на свет появляюсь я.

20 июля 1969 года, в 21:56 по Гринвичу.

Узнав про человека на Луне, мама целует меня в щечку и говорит: Благоприятный знак.

А я реву, как будто тот человек наступил на меня, а не в серую лунную пыль.

Ты будешь летать, – шепчет мне мата.

Глаза у меня закрываются, как у сонного котенка.

Появившись на свет в брэндонской городской больнице, я сияю белизной, как Луна летней ночью. Бапу говорит, что, наверно, меня в материнской утробе подменили эльфы – такая я светлокожая. Что я подменыш, волшебное дитя. Наваждение.

Но мата говорит: Да что ты, Амар, это мел выбелил ей кожу. Мел, которым на небе начертана ее судьба. Богиня Майя своей рукой записала там всё, что ждет ее впереди.

Чушь, – говорит бапу. – Бог только один.

Им обоим странно, что Амар говорит такое. Обычно он спокойно относится к вере жены. Но сегодня устами бапу говорит его отец.

Сейчас мы ее умоем, – говорит рыжеволосая сестра. Она стирает густую первородную смазку, меловую пыль, записанную в облаках историю моей жизни, и теперь виден мой настоящий цвет.

Сестра подносит показать меня бапу. Он одобрительно кивает.

У меня темная кожа. Темная, как почва Манитобы. Как земля, которую ему так хочется купить.

Давай назовем ее Нил. В честь астронавта.

Ты бредишь, Лила.

Тогда, может, пусть будет Луной?

Нет. Дурацкого имени я своей дочери не дам.

А индейское? Например, Астронавт-Шагающий-по-Луне.

Ты совсем с ума сошла? Вместе с ребенком разродилась и своими мозгами? Слушай, жена. Я уже выбрал ей имя.