Дженнифер Доннелли - Чайная роза

— Пожалуйста, доктор Экхардт, — сказала Фиона, безумно волновавшаяся за Никласа и сбитая столку запутанным объяснением. — Что с ним? Чем он болен?

Экхардт с удивлением посмотрел на нее поверх очков.

— Сифилисом, конечно. Простите меня. Я думал, вы знаете.

— Мисс Финнеган, заберите его отсюда немедленно! — крикнула миссис Маккай. — Это позор! Безобразие! Чтобы духу его в моем доме не было!

Фиона сидела на канапе Ника.

— Миссис Маккай, — сказала она, пытаясь справиться с гневом, — я не уверена, что в таком состоянии его можно перевозить.

— Либо вы заберете его, либо я выставлю его на улицу. Со всеми вещами!

Фиона тяжело вздохнула, пытаясь сообразить, что делать с ее больным другом, с его квартирой и багажом. Тревожить Ника не хотелось, он был очень плох, но выбора не оставалось. Пока они разговаривали с доктором Экхардтом, миссис Маккай стояла в соседней комнате и все слышала.

Фиона следила за продолжавшей кипятиться домовладелицей. Гнев бил копытами в виски девушки, как дикая лошадь. Эта тварь пришла сюда за квартирной платой. Видела Ника, видела, в каком он состоянии, но вернулась к себе, оставив его плавать в собственных поту и моче. Даже стакана воды не дала. А теперь хочет выбросить на улицу. Руки Фионы сами собой сжались в кулаки. Больше всего на свете ей хотелось дать миссис Маккай пинка в зад. Но сделать это было нельзя: Фионе требовалась ее помощь.

— Послушайте, миссис Маккай, — наконец сказала она. — Я заберу мистера Сомса немедленно, но позвольте мне оставить здесь его вещи еще на две недели. А в качестве компенсации за доставленные неудобства вы получите плату за месяц.

Миссис Маккай поджала губы, обдумывая предложение.

— Плюс за хранение имущества. Вон его сколько!

Фиона согласилась и облегченно вздохнула. Картины Ника, по ошибке отправленные вместо Нью-Йорка в Йоханнесбург, наконец прибыли и лежали внизу в ящиках. Она не могла позволить, чтобы эта ведьма выставила их на тротуар. Фиона понятия не имела, куда их денет, но этой проблемой можно будет заняться позже. Сейчас нужно позаботиться о Нике.

Когда девушка снова вошла в его комнату, Ник сидел, опершись на подушки. Его глаза были закрыты, но дыхание стало более ровным, а кожа перестала быть такой бледной. Однако он по-прежнему казался страшно хрупким, и Фиона ломала себе голову, как его одеть и посадить в кеб.

— Он сказал тебе, — еле слышно промолвил Ник.

— Да.

Сомс отвернулся:

— Наверное, теперь ты уйдешь. Я пойму.

Его слова стали спичкой, которая подожгла бикфордов шнур. Запал догорел, и произошел взрыв. Гнев, который накопился у Фионы на миссис Маккай, на доктора Экхардта, сухо и деловито сообщившего ей о болезни Ника, и на самого Ника, который умудрился подхватить ее, вырвался наружу.

— Дурак! — крикнула она. — Вот как ты обо мне думаешь? Что я способна бросить тебя из-за твоей болезни? И это после того, как я молилась Богу, потому что не надеялась спасти твою несчастную задницу?

Никлас молчал.

— Отвечай, Ник! Почему ты лгал мне?

— Я был вынужден.

— Но мне ты мог сказать правду!

— Я… я думал, что потеряю тебя, Фи. Ради бога, это же сифилис !

— Да хоть чума. Больше не смей лгать мне! Я знала, что что-то не так, а ты говорил, что все в порядке! Ты же мог умереть!

— Пожалуйста, не сердись на меня, — тихо сказал он.

Фиона поняла, что кричит на тяжелобольного человека. Она обошла кровать с другой стороны и посмотрела ему в лицо.

— Я не сержусь на тебя. Но чтобы больше без обмана, ладно? Я тебя не брошу. Заберу к себе, и ты будешь поправляться.

Ник покачал головой:

— Я не могу взвалить на тебя такое бремя.

— Это не бремя. — Она села на кровать. — Ты можешь спать в моей комнате. Мы с Мэри будем ухаживать за тобой по очереди, и…

— Фиона, я должен сказать тебе еще кое-что. Есть вещи, которых ты обо мне не знаешь. Я заразился этой болезнью… не от женщины.

Она кивнула. Ник неловко попытался объяснить свои сексуальные предпочтения, но Фиона его остановила.

— Никлас… я знаю. Видела фотографию. Однажды я решила убрать твои часы, и она выпала. Этот мужчина выглядел на снимке таким счастливым… Я решила, что это твой любовник.

— Был, — грустно ответил Ник.

— Был? И где он теперь?

Ник закрыл глаза и сидел так несколько секунд. Когда Сомс снова открыл глаза, они были полны слез.

— В Париже. На кладбище Пер-Лашез. Умер прошлой осенью.

— Ох, Ник, извини… Как это случилось?

Ник рассказывал Фионе об Анри больше часа, прерываясь только для того, чтобы выпить воды и отдохнуть. Рассказал, как они познакомились и как много значил для него этот человек. Так многое что он порвал с семьей ради того, чтобы остаться с Анри в Париже. Рассказал, что был счастлив и нисколько не жалел о своем выборе, пока в один сентябрьский вечер его счастье не закончилось.

В тот день они с Анри гуляли вдоль Сены. Анри нездоровилось. Он был простужен. Ник пощупал его лоб, а потом обнял за талию, чтобы поддержать. Обычно на людях он не прикасался к Анри — это было слишком опасно, — но в ту минуту забыл обо всем. Это увидела группа хулиганов, шедшая следом. На них напали, избили и бросили в реку. Анри сразу ушел под воду, но Ник сумел его спасти.

— Когда я вытащил его на набережную, Анри еще разговаривал, — сказал Ник. — Он потерял сознание уже после того, как подоспела помощь.

Сам Ник отделался легким испугом. Ссадины, синяки, подбитый глаз — в общем, ничего серьезного. А Анри проломили голову. Он так и не пришел в себя и через два дня умер.

— Я был в полном отчаянии, — со слезами на глазах признался Ник. — Не мог ни есть, ни пить, ни спать. Не выходил на работу больше месяца и потерял место.

Больница известила родителей Анри — солидную буржуазную пару, жившую под Парижем. Этим людям не нравились ни его картины, ни его друзья; никого из художников на похороны не пустили.

— Я оплакивал его в одиночестве, — сказал Ник. — Думал, что сойду с ума от горя. Не мог видеть нашу квартиру, улицы, по которым мы гуляли вместе, и кафе, где мы обедали.

Через две недели Ник получил письмо от матери, умолявшей его одуматься и вернуться домой. И тут он проявил слабость. Доведенный до отчаяния, нуждавшийся в утешении родных — которым все равно не смог бы рассказать об Анри, — Ник согласился. В Париже у него ничего не осталось.

Мать и сестры встретили его с радостью, но от отца не было житья; он постоянно ругал сына за безответственность. Ник изо всех сил пытался поладить с ним. Принял на себя часть его обязанностей, трудился как каторжный, наблюдал за открытием новых филиалов банка, провел изнурительную подготовительную работу к целой череде эмиссии ценных бумаг, которую финансировал «Альбион-банк», изучал бесчисленные отчеты, посещал фабрики, пристани, шахты и мельницы, но угодить отцу так и не смог. Он впал в депрессию, начал пить и даже подумывал о самоубийстве. Каждый вечер уходил из дома, лишь бы не встречаться с отцом. Горечь, подавленность и невозможность забыть потерю заставили Ника примкнуть к группе «золотой молодежи» — насквозь испорченных молодых людей, большинство которых имело те же склонности, что и он сам. Однажды вечером они напились, отправились в мужской бордель на Кливленд-стрит, и он переспал там с одним из платных мальчиков. Ниже падать было некуда. На следующий день он пожалел об этом, но ездить на Кливленд-стрит не перестал. Ник продолжал пить и часто просыпался по утрам, не помня, где провел ночь и как попал домой.