Росс Кинг - Домино

Переменился мир к лучшему или нет, Тристано, впрочем, все еще не мог сказать. Теперь он почти не разлучался с ее светлостью. Ровно в шесть утра их обоих доставляли в портшезах по Столл-стрит к источникам — либо к Кингз-Бат, либо к Кросс-Бат; там они просиживали в горячей воде по целому часу, после чего их оборачивали полотенцами и возвращали домой к завтраку по-прежнему спеленутыми; их размякшие красные руки оставались сморщенными, будто грецкий орех. Иногда они завтракали в Зале Ассамблей: там, на сервированном серебром столе, под аккомпанемент валторн и кларнетов, подавались намазанные маслом батские булочки, шоколад, чай или кофе. Далее они переходили в Бювет — пить едкую мутную жидкость, которая накачивалась горячей из вделанного в мрамор насоса, пока на галерее над их головами пилили смычками и завывали духовыми инструментами неумелые музыканты. Затем в Залу Ассамблей вновь приносили чай, немногим более освежающий, нежели минеральная вода, после чего, если позволяло самочувствие ее светлости, они совершали прогулку по садам Променада Харрисона. Пополудни — дабы «поберечь здоровье» — следовало проводить два часа в постели. Вечером — игорные столы: фараон, бассетта, кости, чет-нечет, очко. С треском вскрывались колоды, шуршали карты, кости гремели в чаше или рассыпались по туго натянутому зеленому бархату; закрыв глаза, Тристано вполне мог представить себя на вилле Провенцале. Чуть ли не через вечер в недавно отстроенном бальном зале устраивались танцы: на навощенном полу, походившем на гигантскую шашечную доску, леди У*** преподавала Тристано тонкости менуэта.

Мистер Трамбулл, по обыкновению, нередко старался принять участие и в этом занятии, дерзая даже приглашать на менуэт ее светлость, причем демонстрировал сноровку, до странности необычную для священника, заявлявшего о полнейшей своей неосведомленности относительно курортных развлечений. Он оказался также и заядлым игроком, чьи выигрыши нельзя было приписать исключительно милости той языческой богини, на постоянное благоволение которой он скромно ссылался. Тристано не понадобилось много времени для того, чтобы заметить, с какой неколебимой решимостью ее светлость увиливала от общества жовиального священнослужителя и как остро раскаивалась в гостеприимстве, которое она предложила незадачливому путешественнику, застрявшему в снегах на Батской дороге.

Прочие следствия волшебной перемены? Спектакли «Philomela» прекратились бесповоротно еще до того, как горячка у Тристано пошла на спад. На следующем представлении — после катастрофического дебюта, так и не доведенного до конца, — партию Филомелы исполняла синьора Ролли (слуга Лизандр). Зрители — сторонники как Тристано, так и Сенезино — свистели и улюлюкали без малейшей жалости, пока, на середине дуэта с Тереем, певица в слезах не кинулась прочь со сцены. Поклонники Тристано с прежним воодушевлением обрушили свои насмешки на голову Сенезино, этот выпад защитники виртуоза отразили с помощью свернутых в трубку либретто, а затем, когда противники незамедлительно использовали в ответ те же орудия, прибегли к кулакам. Мистер Гендель вел свой оркестр через финальную — в темпе presto — часть дуэта без вокального сопровождения, если исключить пронзительные взвизги и оскорбительные выкрики, которыми обменивалось большинство слушателей, но тем временем диспут распространился на Кингз-Стейбл-Ярд и на Маркет-лейн. Под колоннадой Хеймаркет посыпались удары по дверцам портшезов, пострадали и дамские фижмы. Ворота конюшен распахнулись, большие кареты выволокли на Чаринг-Кросс. Предводители колотили друг друга — и кого ни попадя кругом — шестами; наиболее энергичными телодвижениями удалось выбить витрины винной лавки и королевского парфюмерного магазина. Толпа рассеялась спустя минут двадцать, и к этому моменту спектакль вновь был прерван — на сей раз уже навсегда.

И последнее: со сценической карьерой Тристано было покончено. Поначалу об этом не задумывались и ничего подобного не ожидали. Многое обещали батские источники: они неминуемо должны были излечить и повреждения голосового аппарата, и воспаление горла, которое доктор Лайтхолдер приписывал неблагоприятному воздействию недавних равноденственных бурь на соотношение между радикальным жаром и радикальной влагой. Да, минеральные воды Бата, целебного уголка, это именно то, что требуется! Кто бы мог вообразить, что конец певческой карьеры Тристано будет прямым образом связан именно с этой надеждой на ее возобновление?

Нет-нет, об окончании карьеры даже не задумывались и ничего подобного не ожидали. Вскоре Тристано — то ли под действием вод, то ли благодаря лекарственным травам леди У*** — оправился настолько, что пошел навстречу просьбе мистера Трамбулла выступить через десять дней в Зале Ассамблей на «Бале-Маскараде в Венецианском Стиле»: так именовали это увеселение гравированные пригласительные билеты. Поскольку предстоящий опыт был сопряжен с необходимостью усердной тренировки, Тристано всякий раз робко исторгал рулады и трели в те послеполуденные часы, когда леди У*** предавалась отдыху этажом ниже. Спустя два дня Тристано почувствовал себя способным спеть, пускай неровно и не слишком уверенно, отрывок арии во время бури из «Philomela». И вот, как раз в разгар очередной репетиции, в дверь постучали.

— Если желаете, милейший signore, я заменю вам публику, — Леди У***, в платье из цветного набивного ситца и в шляпке с лентами вишневого цвета, была чарующе хороша. — Продолжайте, продолжайте! Ваш голос звучит для меня так же безупречно, и так же прекрасно, как и всегда.

Она устроилась в кресле с камышовым сиденьем, застенчиво сложив руки на коленях и чуть склонив голову как истинная connoisseuse [136], и Тристано вновь приступил к арии.

— Mobil ondo che гире circonda [137] , — выводил он, преодолевая остатки боли; эхо его голоса отражалось от голых, с пятнами и подтеками, стен.

Spuma e piange,

in se stessa si /range

e del vento la scuote il furore.

[138]

Тристано на минуту приостановился — прокашляться и отхлебнуть из фляжки глоток минеральной воды. Леди У*** рекомендовала ему ежедневно выпивать по восемь пинт этой жидкости, помимо различных капель и настоек из ее собственного арсенала.

— Бушующие волны, — начал он переводить, отирая лоб носовым платком, — вскипая пеной и стеная возле утесов…

— Нет-нет, не надо, — взор ее светлости устремился на Тристано из-под шляпки с какой-то особой, труднообъяснимой многозначительностью. — Пойте! Слова не имеют никакого значения. Пойте, умоляю вас.

Во время долгого путешествия по Батской дороге леди У*** однажды призналась Тристано, что слушать его пение — все равно что разом вдыхать ароматы майорана и базилика: их сладостное смешение, уверяла она, изгоняет печаль и тоску, вселяя в сердце веселье и радость. Однако голос Тристано, похоже, возымел на сердце ее светлости и несколько иное действие — и, по всей видимости, не только на сердце, но и на прочие части организма: стоило ему возобновить арию, как слушательница вскочила с кресла, точно ее кто-то подбросил. Она быстро шагнула к певцу, который одной рукой сжимал воображаемую бизань-мачту, а другой защищался от пенистых брызг.